Страница 29 из 100
Оля кивнула, как обычно, экономя слова.
– Умница. Тогда сделаем так…
Инструктаж не отнял много времени: Оля схватывала все на лету, да и работа ей предстояла, в общем-то, пустяковая, если не брать в расчет того, что ей придется иметь дело не с разжиревшим бизнесменом, а с Забродовым. Это был серьезный противник, и Званцев специально обратил на это Олино внимание, зная, что та не пропустит ни слова мимо ушей. Во всем, что касалось работы, она напоминала надежную сверхэффективную машину.
– Ты все поняла? – спросил он напоследок.
Она снова кивнула и встала: разговор был окончен.
Устав бороться с собой, Званцев спросил:
– Погоди-ка. Ты не хочешь запереть дверь?
Она обернулась на полпути к выходу и улыбнулась.
Эту улыбку Званцев тоже знал очень хорошо: она сулила райское наслаждение, смешанное с болью в тех же пропорциях, что коньяк с кофе в его чашке – пятьдесят на пятьдесят. «Что ж, – подумал Андрей Игоревич, – время от времени можно позволить себе немного остренького…»
Спустя примерно час Оля легко поднялась со стола, одернула юбку, поправила свою короткую прическу и, цокая высокими каблуками, вышла из кабинета, оставив Званцева застегиваться, заправляться, приходить в себя и зализывать царапины и укусы. Правда, вытереть испачканный стол она все-таки не забыла. Как уже было сказано, она была идеальной секретаршей во всех отношениях.
– Уф, – сказал Званцев, когда дверь за ней закрылась. – Вот зверюга…
Он не сомневался в том, что Забродову сегодня вечером тоже достанется: однажды придя в возбужденное состояние, Оля долго не могла успокоиться.
Приведя себя в относительный порядок, директор охранного агентства «Борей» посмотрел на часы. День давно перевалил за полдень и теперь неумолимо катился к закату, с каждой минутой, казалось, набирая скорость.
Назначенный Балашихиным (мертвецом Балашихиным, не без удовольствия напомнил себе Званцев) срок неумолимо приближался. Пора было собирать людей: для охоты на крупную дичь нужен либо один профессиональный охотник, либо много идиотов с ружьями. Профессионалов в команде Званцева было мало – он сам да этот дурак Балашихин. Так что рассчитывать приходилось в основном на пушечное мясо. Он снова взялся за телефон и не клал трубку, пока не убедился в том, что все организовано наилучшим образом. Спустя десять минут после его звонка двое на микроавтобусе – том самом – отправились в прилегавший к микрорайону, в котором жил Лопатин, парк – искать беседку над прудом и устанавливать направленный микрофон. Через час они позвонили и доложили, что микрофон установлен, а автобус убран настолько далеко, насколько позволял радиус действия приемно-передающего устройства: никто не знал, с какой стороны появится Балашихин, и меры предосторожности не были излишними.
Выслушав доклад, Званцев велел своим людям ждать – одному в автобусе, а другому где-нибудь поблизости от микрофона, чтобы его, не дай Бог, не унесли какие-нибудь оказавшиеся поблизости юные радиолюбители, а то и просто рыщущие повсюду в поисках стеклотары бомжи. Он нанялся прямо на глазах: теперь вместо преуспевающего, всем довольного бизнесмена в директорском кресле сидел подсохший, суровый и настороженный офицер спецслужбы, занятый подготовкой сложной боевой операции. Казалось, ударь сейчас по нему топором – раздастся звон и посыплются искры. Наплевав на воздержание, он курил сигарету за сигаретой, сквозь зубы отдавая быстрые, короткие приказания. Каким бы простым и незатейливым ни казалось предстоявшее дело, нельзя было оставлять Балашихину ни единой лазейки: обнаружение и использование таких лазеек были частью профессиональной подготовки отставного майора.
Дело было не простым хотя бы потому, что Званцев рвал и метал. Балашихин пытался его кинуть… Наплевать, что он прежде всего хотел кинуть Лопатина – он пытался пробросить ЕГО, Андрея Игоревича Званцева, своего хозяина и благодетеля! Вопрос заключался не только и не столько в уязвленном самолюбии директора «Борея», сколько в том, что Балашихин своей неумной выходкой создавал опасный прецедент: его пример мог оказаться заразительным. О том, что он скопировал кассету, знали, как минимум, двое сотрудников, одним из которых был Гуня. Гуня знал также о том, что Балашихин пытался договориться с Лопатиным, и для него наверняка не составило труда сложить два и два. А уж о том, что знал Гуня, через несколько часов узнавало все агентство.
Это была опасная черта, и от немедленного увольнения его спасало только то обстоятельство, что за пределами офиса он становился нем как рыба. «Все равно от Гуни надо избавляться», – решил Званцев.
Это были лишние мысли, отвлекавшие его от дела, и Званцев решительно выбросил их из головы. Затушив сигарету, он извлек из кармана позвякивающую связку ключей, покопался в ней и, выбрав нужный, открыл им потайной ящик своего изготовленного на заказ стола.
Здесь хранилось то, что Званцев иногда в шутку называл аптечкой неотложной помощи, никогда, впрочем, не уточняя, что конкретно он имеет в виду.
В «аптечке» хранился богатый набор специальных препаратов как органического, так и искусственного происхождения, предоставлявший его владельцу широчайшую гамму возможностей воздействия на человеческий организм.
Здесь было все – от «сыворотки правды» до кураре и цианистого калия. Отдельно от ампул лежали одноразовые шприцы и даже такая экзотическая вещица, как духовая трубка для стрельбы отравленными иглами. Были здесь и сами иглы, аккуратно уложенные в плоскую коробочку – как раз такую, чтобы ее удобно было носить в кармане.
Трубка и коробочка с иглами были любимой игрушкой Званцева, и он испытал мимолетный укол сожаления, откладывая их в сторону: кончики игл были смазаны ядом, который в считанные секунды мог убить гиппопотама.
Любовно перебрав содержимое потайного ящика, Званцев выбрал ампулу с нужным раствором, умело надломил кончик, предварительно подпилив его специальной пилкой, и, держа ампулу на отлете, зубами разорвал прочную полиэтиленовую упаковку с одноразовым шприцем. Наполнив шприц мутноватой жидкостью, он надел на иглу предохранительный колпачок, уложил шприц в специальный футляр, хранившийся тут же, в «аптечке», и спрятал футляр во внутренний карман пиджака.