Единый поток жизни

О прорыве души в обители чистого надмирного бытия - туда, откуда она родом - учил Платон. Ибо есть такая истинная пристань души, источник и цель ее томления, ее "погони" за тем, что истинно есть.[191] "Тому, кто прибудет туда, это подобно отдыху после пути и окончанию его странствия."[192] Бегство туда есть "уподобление Богу, насколько это возможно.[193] Еще в течение здешней жизни душа мудреца, убегая от чувственного и следуя разуму, "созерцает Истинное Божественное и Непреложное и питается от него.[194]

У Платона и платоников это - преодоление душой своей связанности со своей темницей или гробницей (σήμα), телом, и приобщение души (навсегда ли? или только на известный период? — это не вполне ясно, тут мысль Платона колеблется) к чистому бытию бессмертных надмирных сущностей. Но это не касается пела и не касается мира и плоти и материи. Плоть и тело и материя недостойны их и неспособны приобщиться к истинному бытию. Мир остается во зле лежать, и нет ему избавления. Платон ничего не знает - и не хочет знать - о воскресении тела, о приобщении тела, материи, всего физического бытия — к истинному бытию. К нему приобщаются только немногие избранные души.[195] Бегство одинокого к Одинокому (Φυγή той Μόνου πρõς τòυ Μόνου), как позднее говорит Плотин.[196]

3

Иными путями шло благочестие Ветхого Завета. Вера в победу над смертью подготовляется опытом общения с Богом. Только несколько мест в книгах Ветхого Завета говорят с некоторой явственностью о воскресении или намекают на него: два места у Исайи, одно место в книге Иова, одно место у Даниила. У Исайи чаяния с огромной силой устремляются на грядущее откровение победы и славы Божией, побеждающей и силу смерти. "И уничтожит (Господь) на горе сей покрывало, покрывающее все народы... Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц и снимет поношение с народа Своего по всей земле" (Ис. 25. 7-8). И еще: "Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе: ибо роса Твоя - роса растений, и земля извергнет мертвецов" (26. 19). И потом вот этот вопль Иова (19. 25-26) — выражение уверенности, что Избавитель его близок и заступится за него. Это, по-видимому, не надежда на восстание из мертвых, а чувство, что Бог откроется ему, даже в его смертный час, и не оставит его.

Dass er aber in dieser Stunde, da Gott Sich ihm, dem Einzelnen, offenbart, trotz des nahenden Todes freudiq entqeqenharren ka

Дело в том, что в благочестии Ветхого Завета вера в воскресение вырастает постепенно: из чувства близости к Богу, из предания себя в Его руки.

"... Я всегда с Тобою. Ты держишь меня за правую руку. Ты руководишь меня советом Твоим, а потом примешь меня в славу...

Кого я имею на небе, кроме Тебя? и на земле я не желаю ничего, кроме Тебя. Изнемогает плоть моя и сердце мое. Бог-твердыня сердца моего и часть моя во-веки" (11с. 79. 23-26).

"Господь - Пастырь мой, и я ни в чем не буду нуждаться... Если, и пойду я долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты - со мной" (Пс. 22. 4). Это - удовлетворение той жажде души, о котором в другом псалме говорится: "Как олень жаждет потоков воды, так и душа моя жаждет Тебя, о Боже!" (Пс. 41. 1).

Ибо душа испытала милосердие Божие, она видела милосердие Его к народу Его, но и сама лично испытала милость Его, Бога живого. Из встречи с Богом живым вырастает уверенность в победе над смертью.

Недаром поэтому и св. Петр в своей проповеди, обращенной к народу в день Пятидесятницы и ссылается, говоря о воскресении Христа, на слова 15-го псалма: "Ты не оставишь души моей во аде и не дашь святому Твоему увидеть тления" (Деян. 2. 24-27).

В эпоху позднейшего иудейства уже во времена Христа, среди широких кругов распространилась вера в грядущее воскресение мертвых в конце истории. Эту веру мы встречаем уже в книге Даниила (гл. 12-ая) и апокалиптических книгах иудейства (напр., особенно подробно развито в книге Эноха).[198]

Но решающей в истории не только человеческих верований, но и в истории мира явилась новая встреча, мистическая встреча с прорывом в мир Полноты Божества, имевшем место в истории.

4

Христианское благовестив не есть результат довольно распространенных в иудействе того времени чаяний грядущего воскресения мертвых: оно возникло из опыта учеников — из их встреч с Воскресшим Учителем. Много раз говорилось — и богословами и религиозными мыслителями и историками перво-христианского периода, особенно в наше время — что вся проповедь христианства выросла из проповеди воскресения, что без воскресения и проповеди воскресения не было бы христианства. Но особенно ярко и настойчиво со всей определенностью говорят это сами христианские памятники самих первых времен. "Если Христос не воскрес, то проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша... Но Христос воскрес, Первенец из умерших", пишет ап. Павел (1 Кор — около 55 г. по Р. Х.). Вся первая проповедь апостольская рассматривается в книге "Деяний", как проповедь о воскресении. Да оно так и было. И в свете Воскресения и вся предыдущая земная жизнь Христа получала для верных Его новый, более глубокий смысл, новое освещение.

Хочу здесь остановиться на следующем: проповедь о воскресении Христа не была сознательным философским или религиозно-философским ответом на мировую проблему о гибели всего, непрерывающейся гибели, увядания, "утечки" всего индивидуального, всего ныне существующего; это не было также выражением довольно распространенного в некоторых иудейских кругах чаяний о грядущем, эсхатологическом воскресении мертвых, всех или праведников только (см. кн. Даниила или апокалиптическую кн. Эноха). Эта проповедь была свидетельством о совершившемся факте: "Но Бог воскресил Его из мертвых, чему мы все свидетели" (Деян, 2. 24-32). Они не могут не говорить об этом: "Судите, справедливо ли пред Богом — слушать вас более, нежели Бога? Мы не можем не свидетельствовать о том, что мы видели и слышали" (Деян. 4. 19, 20; ср. 5. 29). Они говорят под неким духовным внутренним принуждением; они "покорены", они "захвачены"; им не страшны поэтому ни власти светские - римские, ни свои, иудейские — синедрион и первосвященник, хотя они призывают к послушанию властям в вопросах внешнего распорядка жизни. Эти законопослушные, скромные люди вдруг становятся непокорными внешним властям, когда Бог приказывает свидетельствовать. Это — не рассуждения философски-религиозные, не философские гипотезы, не философское учение, это - Истина, Действительность Божия — прорвавшаяся в мир, — то, что они "видели своими глазами, и руки наши осязали". Это так же, как исповедь Фомы: "Господь мой и Бог мой!" (Ин 2(1. 28), вырвалось из самой глубины их души. Это — религиозный акт, а не порождение "бессознательных глубин моего Я"; это - результат, плод встречи с Воскресшим, т. е. с большей сильнейшей Реальностью, чем они сами.

И тем не менее: христианская проповедь о воскресении Христа ответила на мировую проблему о владычестве смерти и на робкие, смутные, но многочисленные чаяния человечества, о какой-то отдаленной возможности преодоления ее.

191

Phaedon, 66 C.

192

 Rep. VII, 532 E.

193

Theaet., 176 В.

194

Phaed., 84 A.

195

Theaet., 176 A.

196

E

197

4 изд., 1961, стр. 363.

198

Ожидание конечного преображения всего мира и всей твари, а также и воскресения мертвых мы имеем уже в древне-иранской религии - религии Заратустры (6-ой век до Р. Х. ?). В древнейших, дошедших до нас текстах - Гатах(Саtha), восходящих, по-видимому, к Заратустре, определенно говорится лишь о конечном преображении мира и содержатся лишь намеки на воскресение в книгах Бундахиш (9-го века до Р. X.). Это подробно разработано, напр., в превосходной статье профессора ФРАНЦА КЕНИГА (Franz König) Die Religion des Zaiathustra, в 3-томной истории религии Christus und die Reliqionen der Erde. Bd. II, Freiburg, Br. Herder, 1951, 607-660.