Страница 8 из 55
Процедура, в сущности своей, мерзкая, неинтересная, но с точки зрения обывателя и телевизионных журналистов самая, что ни на есть важная. Людей будут ставить к стене, сейфы вскрывать, кабинеты опечатывать, все документы связывать, заклеивать скотчем и вывозить.
Побрившись, Кирилл Андреевич Кривошеев начал насвистывать. Насвистывал он неприятно, попискивая, как мышь, спрятавшаяся за шкафом. Жену его свист безумно раздражал. Тем не менее она терпела, зная, что, если муж насвистывает, значит, у него какие-то неприятности и его лучше не трогать. Настроение у него в таких случаях мерзкое, отвечать на вопросы он не станет, а если его зацепить, то можно нарваться на пару грубостей.
Кривошеев насвистывал, бродя по дому. Ему не нравился скрип половиц, не нравилась отцовская дача в старом фруктовом саду, не нравились соседи, раздражала жена, вызывали отвращение дети: два сына-оболтуса, студенты московского университета, поступившие в него не сами, а с его помощью.
Кирилл Андреевич всего добился сам, даже без отцовской поддержки, хотя, лишь намекни он отцу, тот сделал бы для него все. Кирилл Андреевич с детства был человеком самостоятельным.
Говорить он не любил, слыл молчуном. Не мрачным и угрюмым, а сам себе на уме. Говорить в глаза Кривошееву все, что о нем думают, сослуживцы не решались – как никак он работник опытный и очень толковый. В случае чего и совета не даст, и подножку по службе может поставить, причем там, где никак не ожидаешь. Тогда упадешь лицом в грязь и отмыться сможешь очень нескоро.
Кирилл Андреевич оделся и появился в столовой в белой рубашке, при галстуке, в идеально отутюженных брюках, в сверкающих туфлях. Ольга Павловна уже разливала по чашкам чай. Кирилл Андреевич, не глядя на жену, сел на свое место в отцовское кресло и принялся, звеня ложечкой, размешивать чай в стакане. Ложечка звякала, жену это звяканье выводило из себя.
– Может, хватит звенеть, – прошептала она. Кривошеев вытащил ложечку, облизал ее и аккуратно опустил на блюдце. Поднеся ко рту стакан в серебряном подстаканнике, он сделал глоток.
– Я сегодня останусь ночевать в городе, – сказал он жене.
– Что так?
– У меня много работы.
– Как знаешь, – ответила супруга, – еда ж холодильнике.
Позавтракав, Кривошеев с добротным портфелем в правой руке вышел из дому, и уже через пять минут из гаража выехала белая “Волга”. Жена стояла на крыльце в длинном шелковом халате поверх ночной сорочки. Кривошеев видел ее отражение в зеркальце, видел, как она взмахнула рукой.
Несколько последних дней Кирилл Андреевич вынашивал страшную мысль, обдумывая и обсчитывая ее со всех сторон. Он проворачивал эту мысль, как скульптор поворачивает на станке голову модели. Но оптимального решения полковник пока найти не мог – решения, которое устроило бы начальство: генералов налоговой полиции, правительство и, возможно, даже президента. Поэтому несколько последних дней Кирилл Андреевич насвистывал, выказывая своим свистом неудовлетворение собой и обстоятельствами жизни.
Первый раз за все время службы Кирилл Андреевич Кривошеев занимался делом, которое было связано сразу с двумя большими холдингами и потому – с огромными деньгами. Именно они попали под пристальное внимание налоговой полиции.
Кто раздобыл информацию, полковник Кривошеев не знал. Если бы этим занимались сотрудники налоговой полиции, давно ходили бы слухи по управлению. Значит, информация получена из других спецслужб. Это Кривошеев понимал.
Скорее всего поработало ФСБ и поработало замечательно. Ведь не имей он на руках подобной информации, с олигархами разговора не получилось бы. Они проигнорировали бы и налоговую полицию, и министерство финансов, и даже все правительство России, вместе взятые. Они договаривались лишь с администрацией президента, остальных с легкостью посылали подальше.
Прелюдия к этому разговору была публично раскручена – показана в программах новостей по всем каналам телевидения и радио.
В Москве только и говорили о том, что на этот раз ни Данилову, ни Ленскому не отвертеться. Их упекут на нары в “Бутырку”. Припомнили все смертные грехи: заказные убийства, сбор компромата на членов правительства, подслушивание телефонных разговоров сотрудниками их личных охранных структур, коробки из-под оргтехники, наполненные пачками долларов, виллы за границей, личные самолеты.
Народ начинал верить, что справедливость восторжествует и новое правительство всерьез взялось за неуправляемых олигархов. Сам же полковник Кривошеев никаких иллюзий насчет олигархов не питал. Деньги правят миром. Он это знал, как служащий налоговой полиции. Чем больше денег, тем больше власть. Людей, которые контролируют значительную часть российского капитала, никто и пальцем не тронет. Их попугают, заставят поделиться, на том дело и закончится. Лучше потерять часть, чем потерять все.
Развязка не заставила себя ждать. Олигархов пригласили в администрацию президента. Выйдя оттуда, они с просветленными лицами принялись поучать журналистов уму-разуму. Рассуждали о несовершенстве законодательства, которое им приходится нарушать из лучших побуждений. О том, что налоги надо платить и они их платят и будут платить впредь. Что именно на их деньги содержится та же налоговая полиция, и медицина, и армия, и милиция, что без них пенсионеры давным-давно передохли бы с голоду, что у старушек и стариков не нашлось бы денег на простейший валидол. В общем, не олигархи, а святая добродетель, которой движет лишь желание помочь ближнему. А самый главный вывод был таким: они, олигархи, смотрят вперед, они живут будущим и всеми силами пытаются вытащить Россию из той пропасти, в которой она оказалась. Правда, благодаря кому Россия оказалась в пропасти, уже никто из них не вспоминал и не собирался уточнять.
Полковника Кривошеева, который занимался по долгу службы возвратом награбленного у народа и государства, попытались купить. Сделано это было изобретательно. И будь Кирилл Андреевич другим, менее принципиальным, наверняка бы клюнул. Но вместо радости Кирилл Андреевич выказал явное неудовлетворение, от которого у олигархов по спине побежали мурашки. Они поняли, что с Кривошеевым договориться не удастся, хотя и предлагали полковнику налоговой службы деньги по российским меркам огромные: по двести тысяч долларов каждый. И всего лишь за то, чтобы полковник не заметил пару цифр и несколько десятков миллионов долларов остались за рубежом в многочисленных мелких банках в разных офшорных зонах.
Кривошеев дал понять Данилову и Ленскому, что честью и совестью он не торгует и договориться с ним им не удастся даже за значительно большую сумму. Он сказал человеку, посланному от Спартака Ивановича Ленского для конфиденциальной беседы, что даже за десять миллионов долларов, даже за сто он на служебное преступление не пойдет.
Посланник, вежливый, учтивый и очень умный адвокат, заметил, что Кривошеева могут и заменить.
– Что ж, это дело моего начальства. И в этот же день он написал своему генералу рапорт, подробно изложив историю о том, как его собирались подкупить. Если бы эта бумага увидела свет и стала достоянием гласности, то шум поднялся бы огромный и Кривошеев стал бы на несколько дней звездой экрана. У него брали бы интервью, он мелькал бы на экране, возможно, чаще, чем президент со своим окружением.
Но ходу этой бумаге не дали. Конкретных доказательств не было. Начальник вызвал Кривошеева к себе в огромный кабинет и, глядя полковнику в глаза, сказал:
– Кирилл Андреевич, этот вопрос решается и решен даже не на моем уровне. Так что ты со своим рапортом сиди тихо. Я его спрятал в сейф, в случае чего мы им подстрахуемся, а пока продолжай работать. Ко мне можешь всегда заходить посоветоваться. Я на твоей стороне. Я их ненавижу так же, как и ты.
То, что его шеф не до конца искренен, полковник Кривошеев понимал. Как-никак он проработал в органах не один год. Начальников на его памяти сменилось много, и кому они служат, Кривошеев знал.
"Да, к тебе зайдешь посоветуешься, а ты тут же продашь собранную мной информацию и станешь за это депутатом, получишь депутатский иммунитет и тебя, даже при большом желании, никто не сможет арестовать. Видел я все это, проходил. Так что голову можешь дурить кому-нибудь другому. Меня тебе не провести, и, вообще, никому из вас меня не обмануть, не объегорить”.