Страница 2 из 6
Общительность графа Каройи имела свои причины: и он некогда был гол как сокол — безлошадный венгерский жокей. Но позднее полоумный отец графини привез его в Германию — для освежения крови. Как он — самца нутрии. Граф дал приплод — двух темноглазых белокурых сыновей — и заскучал. На немецкие графские поместья он слетел, как муха на мед, и не умел на аристократический манер проживать доходы, которые они приносили. «Его сиятельство Каройи заразился от торгашей-бюргеров плебейским духом стяжательства», — говаривала графиня. Граф Каройи прослышал, что капитал, оборачиваясь, дает тепло и приумножается. Он пустил в оборот капитал немецких графов.
В верхах общества было холодновато, все хотели одеваться в меха, поэтому со зверей сдирали шкуры. Меха привозили из северных стран и из России. Ну можно ли оставить торговлю пушниной в руках иностранцев и коммунистов? Автаркия — патриотический долг, а климат Германии достаточно суров для разведения благородной пушнины. Граф Каройи поспешил выполнить этот долг и стал выращивать серебристых лис и голубых песцов, нутрий и енотов, норок и каракулевых овец. Владельцам звероводческих предприятий помельче тоже хотелось нагреть руки на благоприятной пушной конъюнктуре. Граф Каройи продавал им племенных зверей по высоким ценам. Патриотизм приносил барыши.
Граф Каройи не только ездил на форде, он и сам хотел быть чем-то вроде Форда и выплачивал проценты рабочим своей зверофермы за выращенных зверей и невыделанные шкуры. Проценты поощряли рвение, а рвение давало доход. «Значит, ваше сиятельство, славное производство, отличное, как говорится!» Заведующий фермой Ларсон, получавший наибольший процент с прибылей, пытался втолковать Роберту Риксу, что тот свалился на золотое дно.
Мягкие холмы окружали долину. Летом они зеленели, и каракулевые овцы паслись по их склонам. У края долины стоял дворец и пятьюстами окон смотрел на ферму; работники фермы из столпотворения клеток в свою очередь смотрели на белую, как лилия, графскую резиденцию.
Зефу Берлинг случай занес во дворец так же, как Рикса на ферму. Ох уж эти случаи! Слишком велика их роль в жизни маленьких людей!
Она выделывала рискованнейшие трюки на лошади и торговала ими в разных странах, много ездила и мало видела. Другие люди, слишком бедные, чтобы ездить, покупали себе возможность три часа дивиться в цирке чудесам всего света: Зефа Берлинг — сальто с лошади на лошадь! Впервые в мире!
Цирк умирает, если людей, охочих до зрелищ, лишают работы и заработка. Зефе не выплатили жалованья за последние месяцы, когда цирк прогорел. Она взяла себе лошадь, с которой работала, и стала вроде как нищий с собакой. Другим безработным приходилось заботиться только о себе. Но Зефа знала, чего хотела. Она хотела сохранить форму и тренировалась — скакала по-казацки на захолустных ярмарках, покуда не являлась полиция: «Ваше разрешение, мадам?»
Зефе приходилось ехать дальше. Хлеб она имела за медяки из вывернутых карманов других безработных или из влажных ладоней восхищенных ребятишек, а успех заменял ей масло.
Где ездили верхом, там был и смуглый обновитель немецкого графского рода, народолюбивый граф Каройи. Он восторгался искусством Зефы и думал о своем плохо объезженном английском жеребце. Он вправду думал лишь о чистопородном жеребце, уговаривая Зефу отправиться к нему в имение.
Зефе было двадцать три года, она работала во дворце конюхом и берейтором, жила в кучерской и получала бесплатное довольствие. Зефа использовала свою временную оседлость, чтобы вечерами на манеже репетировать новый цирковой номер. Поблажка! Жизнь на одном месте трудно давалась ей. Жизнь во дворце была жизнью в тени. А она нуждалась в публике.
Три дня, четыре дня; две недели, три недели — даже на одном месте время текло. Зима набирала силу: заскорузлая хлопчатая белая пелена, крупитчатая поземка шуршала по ней, настали трескучие морозы.
Заведующий фермой Ларсон стремился исключить случай из своей жизни. «Случай, значит, надо перетянуть на свою сторону, как говорится!» Он и делал это с переменным успехом. Отец его был швед, бродяга. Сам он в детстве говорил по-польски и, ставя капканы на пушного зверя, добрался до Аляски. Потом из зверолова сделался звероводом. Когда денежные люди стали организовывать зверофермы, он со своим опытом был тут как тут, оказалось, что в нем нуждаются, теперь он мог плевать на благодетеля — случай.
Потребности его были ограниченны, на худой конец он умел довольствоваться мясными отходами, которыми кормились его звери, откладывая грош за грошом на собственную ферму. Он хотел начать дело без наемных работников, разве что с женой. Еще год, два года на чужих хлебах, «потом-то уж я самостоятельно заработаю себе самостоятельность, как говорится». Ему пришла пора присмотреть себе жену. Взгляд его упал на Зефу Берлинг. Она кое-что понимала в животных, «жалко, что только в длинноногих лошадях, как говорится». Держа шляпу в руке, он предложил ей пойти к нему на ферму работницей «за все».
— Значит, мы даем тебе долю в процентах и будем счастливы, как говорится.
— Go on![1] — Зефа высмеяла предложение Ларсона. Она была наездница.
Мысли, как черные жуки, елозили меж Ларсоновых надежд. Каждый день ходил он в графскую контору узнавать насчет заказов. Заказы на пушнину поступали скупо. Может быть, надвигался кризис? Ларсон пережил кризис в Швеции и Норвегии и предостерегал графа: «Значит, ваше сиятельство, нельзя продавать зверей и, значит, пригревать на груди конкуренцию, как говорится».
Граф Каройи улыбнулся, как всегда. Он стоял за то, чтобы делать дела, когда они делались. Видимо, он не боялся кризиса, да и чего ему было бояться! Но Ларсон должен был бояться, кризис отодвинул бы собственную ферму в мерцающие дали.
Прошла половина ноября, ничего не менялось: заказов все равно что никаких. Шкуры перезревали, как пшеница в августе; Ларсону пришлось отправить на убой ценные племенные экземпляры.
Служители из всех отделений с утра были на ногах. Стреляли, били. Маленький служитель, ходивший за лисами, убивал своих любимиц выстрелом в ухо. Сначала гладил, потом стрелял. Лиса, казалось, раздумывала — что случилось, — потом до нее доходил звук выстрела, и она порывалась бежать. Передние ноги искали упора, но тот, кто ее пестовал, высоко поднимал ее за задние, и бегство обращалось в бессмысленное барахтанье. Лиса пыталась взметнуться и укусить его. Она напрягала все силы — бесполезно, кровь капала у нее из ушей и из носа. Движения ее становились вялыми, жажда свободы затухала, попытки к бегству прекращались, последний хрип — и она была мертва.
Заведующий фермой Ларсон бил лисиц круглой чуркой по затылку. В большинстве случаев, оглушенные нежданным ударом после привычной ласки, они не делали попыток к бегству. Некоторые опоминались, когда им взрезали шкуру от задней ноги до хвостового позвонка. Тогда маленькому служителю лисьего вольера приходилось еще стрелять им в ухо. Жена какого-нибудь предпринимателя ждала шубку из серебристых лис.
У служителя, ходившего за норками, человека с «чертовой метой» — волосатым родимым пятном на подбородке, был другой метод сдирать шкуры с тела лисиц. Он брал лису за задние ноги и за загривок, клал на каменный пол и коленкой нажимал на лисье сердце, нажимал, покуда оно не переставало биться. Шкура оставалась неповрежденной, не запачканной кровью. Он считал свой метод непревзойденным, но Ларсон и служитель из лисьего вольера отстаивали свои методы.
Они были очень заняты и радовались, что есть у них человек на все руки, освобождавший их от текущей работы со зверями.
Заведующий Ларсон послал Рикса во дворец попросить у старшего кучера подводу и лошадь. Пора было отвозить лисьи шкуры на железнодорожную станцию.
Однажды Рикс ночевал в монастыре. Тишина во дворце напомнила ему об этом. Парадная дверь скрипела, словно в ее петлях засели души покойных лакеев. Рикс прошел через прихожую, где висело множество картин. Ему казалось, что бородатые графы смотрят на него из позолоченных кроличьих клеток. Он дошел до стеклянной двери, но там его перехватил лакей. Лакей стоял на полотерных щетках, эдаких волосатых коньках, и смотрел на Рикса сверху вниз, не приветливо и не враждебно.
1
Здесь: давай, мели дальше (англ.).