Страница 56 из 77
– Вот видишь, даже ты не уверена, что я проживу долго, а уж что говорить обо мне самом. Я-то уж чувствую, как бьется мое сердце. Здоровый человек этого замечать не должен. Да и руки не слушаются, ноги подкашиваются…
Надежда Алексеевна стояла возле письменного стола с конвертом в руках и не знала, что с ним делать.
– Что там? – спросила она.
– Сейчас еще рано, – усмехнулся академик, – а вот после моей смерти вскройте. Там завещание и распоряжения. Самое главное – все мои записи, которые лежат в большой коробке из-под чая, – и он указал рукой в угол стеллажа, – отдадите Виктору Кленову. Запомните, обязательно, сразу же. Я понимаю, что приедут из академии, тут же создадут комиссию по моим архивам. Так вот, пусть комиссия занимается всем остальным, а это я прямо сейчас отдаю Кленову. То, что в коробке, уже не мое, а его. Что бы не говорили, никому другому в руки эти бумаги не отдавать, ясно?
Или я их лучше сожгу!
Может быть, впервые за свою жизнь академик так резко говорил с женой, хоть та и не возражала. Чувствовалось, что это не старческая прихоть и не слабость больного человека, а давно продуманный шаг.
– Вера, а ты проследи, чтобы мать ничего не напутала, чтобы это попало к Кленову и больше ни к кому. И еще, насчет похорон… Я всю жизнь занимался наукой, всю жизнь ей служил, к вере и церкви относился терпимо. Имею право на слабость. Прошу, пока вы меня слышите, в землю меня не закапывайте. Я об этом с вами никогда не говорил, так вот, говорю сейчас. Там есть все распоряжения, но я хочу, чтобы вы знали, чтобы услышали от меня лично, это мой приказ, моя просьба. Я хочу, чтобы меня кремировали. И никаких священников, певчих и прочей благости. Бог – он есть, – старый академик поднял вверх указательный палец, – я в этом уверен и никогда, кроме молодых лет, не сомневался. Думаю, он меня в этом не осудит. И еще, никаких оркестров, в конце концов, не военный парад. Прошу, ни Моцарта, ни Шопена, ни Бетховена. Я никогда не любил плохого исполнения классики и хочу, чтобы на моих похоронах было тихо.
– Да-да, папа, – тихо прошептала дочь, – мы все так и сделаем.
Жена вконец растерялась. Таких резких высказываний от мужа она не ожидала услышать, ведь никогда в доме подобных разговоров никто не заводил.
«Значит, действительно Ивану плохо, значит, приблизился к последней черте», – решила Надежда Алексеевна, и по ее щекам потекли слезы.
– Ты не реви, мать, я не мальчик, не солдат, которого неизвестно за что застрелили в Чечне или в Афганистане. Я свое пожил и пожил неплохо, успел-таки поработать. Может, сделал мало, но все же кое-что есть. Так что я себя не жалею. А в том, что человек должен умереть, я никогда не сомневался. И я благодарен Богу, что он дал мне вас и дал мне возможность столько лет работать, находясь постоянно в трезвом уме.
И дочь, и жена были ошеломлены. Академик произнес все это твердым голосом, абсолютно спокойно, он говорил как человек, собравшийся в долгую поездку и прощающийся с близкими.
Когда наконец Иван Николаевич закончил отдавать распоряжения, дочь помогла отцу поудобнее устроиться на диване. Он попросил принести ему книгу, любимое прижизненное издание Пушкина, и зажечь свет.
Когда женщины на цыпочках покинули кабинет, академик раскрыл книгу и стал читать, беззвучно шевеля губами. Он знал эти стихи на память, знал их уже не менее семидесяти лет. Но сейчас восьмидесятичетырсхлетний старик воспринимал их по-новому, так, будто они были написаны Пушкиным специально для него.
Он читал:
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса –
Люблю я пышное природы увяданье…
И в каждом слове, в каждой рифме ему открывался новый тайный смысл. Ему оставалось лишь удивляться, как он не понимал этого раньше. Стихи всегда казались ему прекрасными, глубокими, чистыми, но только сейчас его озарило: он догадался, о чем они.
И в голове сверкнула мысль:
«Неужели вот так всегда: прекрасное открываешь в последний момент, когда ты уже ни с кем не можешь поделиться своими открытиями? Хотя это и закономерно – познаешь мир и тут же покидаешь его. Так было и так будет. И будут сменяться поколения, будут рождаться люди, будут громко читать, будут шептать, будут произносить нараспев эти строки, и каждый откроет именно свой смысл и станет думать, что Пушкин написал эти стихи, предвидя наше время, предвидя, что когда-то его единственный читатель родится и прочтет их по-настоящему».
Академик держал книгу закрытой, читая стихи наизусть.
Впервые за последние десятилетия академик Иван Николаевич Лебедев в шесть часов утра не сел за письменный стол. Он лежал на диване, одетый так, как одевался всегда для того, чтобы приступить к работе. В его левой руке была закрытая книга, а правая безвольно свисала. Поднялся академик, как всегда, в половине шестого, но до рабочего стола не добрался. Он присел на диване, будто собрался отдохнуть, взял Пушкина, наверное, понимая, что прочесть уже ничего не успеет.
Так и случилось.
Когда жена со стаканом чая вошла в кабинет, Иван Николаевич был мертв. На его лице застыла странная улыбка, словно бы человек растерялся, увидев что-то любопытное.
Этим же утром был вскрыт синий конверт, и жена с дочерью решили сделать все именно так, как распорядился незадолго до смерти Иван Николаевич.
Комиссия по похоронам и по наследию академика Лебедева была создана немедленно. Ящик из-под чая, в котором лежали тетради Лебедева, еще до приезда комиссии дочь и жена перенесли в соседнюю комнату и спрятали от посторонних глаз под старомодную ножную швейную машинку в комнате дочери.
– Да, надо будет сказать Вите, чтобы он его обязательно забрал. – напомнила Надежда Алексеевна.
– Позвонить ему? – спросила Вера.
– Думаю, да.
Весть о смерти академика Лебедева распространилась очень быстро и, в общем, никого особенно не удивила. Все-таки девятый десяток.
И каждый, узнав о смерти академика, подумал: мне бы дожить до этих лет, сохранив такой ум! А иным стало не по себе, но не потому, что им было жаль академика, не потому, что они сильно сокрушались по поводу его неожиданной смерти, а совсем по другой причине. Как же так – ведь можно было на нем заработать деньги, сняв передачу, написав статью, взяв интервью! Теперь все это сделать было невозможно, оставалось ограничиться репортажами с похорон, перечислением наград, премий и должностей, которые занимал академик.
Господин Браун узнал о смерти Лебедева за час до того, как собрался президиум Российской академии наук. Полковник ЦРУ потер руки:
«Ну вот, часть дела сделана. Это, конечно, не главная часть, но наживка готова. Мы выманим доктора Кленова из его убежища. Тут уж никто ничего не сможет поделать. Я знаю русских хорошо. Кленов может не приехать на вручение Нобелевской премии, но на похороны своего учителя придет обязательно, и никто его не остановит – так уж устроен человек. Особенно русский человек. Проститься с умершим – это для него святое».
И Браун распорядился, чтобы билеты на Москву на ближайший рейс для него и для его людей были обеспечены.
«Итак, через несколько часов я буду в Москве. Дело останется за малым – уничтожить Кленова».
Вся операция была разработана и продумана в многочисленных вариантах. На случай, если не проходил один вариант, вступал в действие другой. Все нужные люди были осведомлены, поставлены в известность и готовы действовать по первому приказу. Браун был человеком многоопытным, и на его счету числилась не одна подобная операция.
Он привык страховаться, а страховка в подобных операциях – дело немаловажное. Надо быть сумасшедшим или вовсе не иметь опыта, чтобы довериться одному исполнителю, здесь желательно использовать нескольких киллеров, которые не подозревают о существовании друг друга и будут работать в автономном режиме каждый на своей точке, каждый по своему сценарию и со своим прикрытием. Пусть одного или двух вычислят, но останется третий. А еще лучше – и именно так рассчитал господин Браун – одного заведомо сдать на заклание сотрудникам российских спецслужб и этим усыпить их бдительность. Но отдать не сразу, подкинуть кончик нитки, потянув за которую, они доберутся до киллера. Потратят для этого множество сил, времени и средств, а дело между тем будет сделано.