Страница 29 из 77
– Я говорю, тебя к телефону.
– А, к телефону… Понял, понял. А кто, Верочка? – продолжая листать страницу за страницей, спросил академик Лебедев.
– Уильям Джемисон какой-то.
– Уильям Джемисон? Это тебе не какой-то! Придется уважить.
Иван Николаевич Лебедев спустился со стремянки и не расставаясь с книгой подошел к своему рабочему столу, на краю которого стоял черный старомодный телефон, такой тяжелый, что им можно было пользоваться как прессом.
Он поднял трубку:
– Иван Николаевич Лебедев слушает.
Послышалась долгая тирада, в которой звонивший пытался высказать все свое почтение, уважение и восхищение Иваном Николаевичем и его научной деятельностью. Абсолютно незаметно для самого себя и к удивлению собеседника Иван Николаевич заговорил по-английски, причем не просто на английском языке, а на старомодном, без современных жаргонных наворотов.
Он говорил, наверное, примерно так, как писал когда-то Диккенс. Собеседник был удивлен и снова разразился пространной восторженной тирадой.
Разговор состоялся не очень длинный, минут на восемь. Имя Уильяма Джемисона было известно почти каждому ученому: он являлся издателем одного из самых авторитетных научных журналов, и попасть на страницы этого издания для любого ученого считалось великой честью. Но академика в его преклонном возрасте уже ничем невозможно было удивить. В журнале мистера Джемисона его труды публиковали уже раз тридцать, а ссылки на работы русского ученого Ивана Лебедева делались несчетное количество раз.
Когда академик положил трубку, в дверях появилась жена, полная, седая, уютная. Она несла поднос, на котором стоял стакан с чаем в серебряном подстаканнике и лежало несколько сухарей в изящной розетке.
– Кто это тебе звонил?
– Господин Джемисон из Лондона.
– Тот, который…
– Да, именно тот.
Надежда Алексеевна хмыкнула.
– Отвлекают тебя от работы.
– Да нет, ничего. Жалею, что пришлось спускаться со стремянки, по ты знаешь, я нашел то, что долго искал, – он указал на толстую книгу, – Так что второй раз подниматься не придется.
– Я же тебя просила, Ваня, – всплеснула руками Надежда Алексеевна, – никогда больше не лазай по этой стремянке. Ты воображаешь что еще молодой, что л и?
– И не такой уж я древний старик, как-никак, восемьдесят пять – это не сто восемьдесят пять.
– Не преувеличивай. Тебе еще нет восьмидесяти пяти, – уточнила супруга академика, во всем любившая точность, особенно в определении возраста. В этом деле, как она понимала, лучше немного преуменьшить, чем преувеличить, так оно спокойнее, и человеку приятнее.
– А что он хотел, этот господин Джемисон?
– Как и все англичане, полюбезничал, повосхищался…
– А он не удивился, что ты еще жив? Помнишь, как два года назад нам позвонили из французского журнала и поинтересовались, где находится могила академика Лебедева?
Иван Николаевич весело, молодо расхохотался, уселся за стол, подвинул к себе чай и принялся неторопливо помешивать его серебряной ложечкой, другой рукой листая книгу.
– Как же, помню. По-моему, тогда тоже Вера взяла трубку.
– Да, она чуть в обморок не упала.
– Ха-ха-ха, – проскрежетал Иван Николаевич. – Представляешь лицо того француза, когда он услышал мой голос, когда я собственной персоной принялся его отчитывать?
– Ой, ты уж так отчитываешь, Иван, лучше и не рассказывай. Ты на всех этих журналистов и врачей даже прикрикнуть боишься. Ты строг только к нам с Верой да к своим ученикам, – вздохнула Надежда Алексеевна.
– Вы и мои ученики – это самое дорогое, что у меня есть. А ты же знаешь, Наденька, для того, чтобы механизм хорошо служил, его необходимо чистить, смазывать и беречь.
– Это мы-то механизмы, Иван?
– Всякое сравнение, голубушка, хромает. Но тем не менее, чем строже с учениками, тем лучше – для их же пользы. Кстати, – он взглянул на супругу немного грустными глазами, – Виктор Павлович не звонил?
«Волнуется Иван Николаевич», – подумала Надежда Алексеевна. С академиком она прожила полвека и понимала его с полуслова. Вот и сейчас ей было достаточно того, что он назвал доктора Кленова, любимого ученика, Виктором Павловичем.
– Нет, Витенька не звонил, – покачала она головой.
– Может, с ним что-нибудь случилось? – строгим голосом произнес академик.
– Да нет, что ты, наверное, просто занят. Вы же все немного не в себе, когда наукой занимаетесь.
– Как это? Не понял… – Иван Николаевич сделал глоток.
– Ну как, как… Много ты домой звонил, когда в свой институт ездил? – Уедешь в семь утра, в час ночи возвращаешься и даже не удосужишься позвонить.
У тебя, видите ли, опыты…
– Разве такое со мной бывало? – Иван Николаевич улыбнулся.
– Конечно, было, тысячи раз, всегда. Так что ты Витю не осуждай.
– Не осуждаю я его, – махнул рукой старик, а затем пригладил редкие, больше похожие на пух седые волосы. Его голова напоминала голову иконописного святого в серебристом ореоле.
Он положил на стол толстый фолиант, изданный в восьмидесятом году в Германии, но не социалистической, а федеративной. Это был справочник; академик Лебедев обращался к нему очень редко, может быть, пару раз в год.
– Так ты не договорил, что хотел этот мистер Джемисон?
– А, Джемисон, – оживился старик, – он договаривался со мной о том, что приедет съемочная группа. Они там в Англии снимают сериал к двухтысячному году.
– Какой сериал? – насторожилась супруга академика.
Ко всем телевизионщикам, журналистам, кинематографистам она относилась с огромным скепсисом и подозрением. Ввалятся толпой, нашумят, мусора оставят кучу, всю мебель передвинут, а зачем? Ивана Николаевича всякий раз замучат до такой степени, что ему потом приходится неделю таблетки пить.
После встреч с журналистами и телевизионщиками Иван Николаевич всегда был сам не свой, ударялся в воспоминания, перебирал в памяти всех расстрелянных, замученных, уничтоженных советской властью и лично товарищем Лысенко.
– Дело в том, Наденька, – продолжал Лебедев, – что снимают фильм с участием всех известных ученых двадцатого века. Так вот, господин Джемисон спросил меня, не буду ли я так любезен дать согласие поучаствовать в съемках тех фильмов, которые будут рассказывать об открытиях в биологии, генетике.
– Так это будет фильм о тебе?
– Естественно, не совсем обо мне, а о моих открытиях, – чуть опустив седую голову, произнес Иван Николаевич. – А почему бы и нет?
– А что он еще спрашивал? Ведь ты с ним довольно долго беседовал.
– Мистер Джемисон интересовался, о ком из своих учеников я хочу рассказать.
– И что ты сказал ему?
– Наденька, хватит попусту время тратить, я хочу еще немного поработать.
– Надеюсь, ты о Викторе сказал?
Тут старый академик улыбнулся доброй мудрой улыбкой:
– Конечно же, сказал. Я вообще сказал Джемисону, если о ком-то и делать фильм, так это не обо мне, а о Викторе Павловиче Кленове.
– Хорошо, что я в ваших делах ничего не понимаю…
– Что же тут хорошего?
– А ты много понимаешь в том, как сварить щи или испечь блины?
Академик по-мальчишески лукаво покачал головой.
Затем посмотрел на напольные куранты.
– Кстати, как там обед?
– Вот видишь, что бы ты без меня делал? Если бы я тебя не кормила, ничего бы не открыл. Ладно, пойду накрывать на стол, – и Надежда Алексеевна бесшумно покинула кабинет.
Оставшись один, старик погрузился в чтение. Временами на его лице появлялась улыбка, он понимал, что многие данные из справочника, изданного в Германии, уже устарели и относиться к ним можно только как к исходным точкам. В этом же справочнике он нашел ссылки на свои труды еще пятидесятого года, которые вышли в начале семидесятых, почти двадцать лет пролежав в ящике его письменного стола.
Все стены кабинета академика были уставлены книгами. Две стены занимали научные труды, еще одну стену – книги, которые любил читать Иван Николаевич Лебедев.