Страница 9 из 107
— Да ты анархист! — умело разыгрывая ужас, всплеснул руками генерал.
— Я просто излагаю факты, — возразил Слепой, закуривая и включая вентиляцию. В жестяной трубе негромко загудело, лязгнуло, завыло, и дым от его сигареты, вытянувшись параллельно поверхности стола, ровной струйкой потек к вентиляционной решетке. — Как есть, без прикрас. А что до вашего обвинения, так все люди — анархисты от природы, просто многие боятся признаться в этом самим себе. Да и как признаться-то? Признаешься, и окажется, что всю жизнь ты жрал дерьмо и нахваливал — дескать, вкусная шоколадка.
Потапчук вздохнул.
— И что за жизнь пошла, — сказал он с тоской. — Я понимаю, это звучит как стариковская воркотня, но раньше во всем, что мы делали, был хоть какой-то смысл. Идея была...
— Да, — с кривоватой улыбкой сказал Глеб, — идея действительно была. Да какая идея! Вот послушайте.
Он встал с табурета, рывком подвинул к себе один из картонных ящиков, стоявших на полке, порылся в нем, выудил оттуда какой-то пыльный блокнот, быстро перелистал страницы и прочел:
— “Всеобщая война, которая разразится, раздробит славянский союз и уничтожит эти мелкие тупоголовые национальности вплоть до их имени включительно”.
— Чего? — растерялся Потапчук.
— “Да, ближайшая всемирная война сотрет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы, и это также будет прогрессом, — с торжественным видом прочел Глеб. — Мы знаем теперь, где сосредоточены враги революции: в России и в славянских землях Австрии... Мы знаем, что нам делать: истребительная война и безудержный террор”.
— Это что за бред? — сердито спросил Федор Филиппович. — Кто это — Ницше, Геббельс?
— Классиков надо узнать, — заявил Глеб. — Особенно вам, генералу ФСБ, коммунисту с тридцатилетним стажем. И не надо катить бочки на Ницше. Он был умнейший человек, ему просто не повезло с последователями. А это, чтоб вы знали, Энгельс.
— Да ну?! — на сей раз генерал изумился совершенно искренне. — Дай-ка я прочту глазами...
Глеб молча отдал ему блокнот. Потапчук пробежал глазами переписанные от руки строчки и покачал головой.
— Истребительная война и безудержный террор, — повторил он вслух. — Безудержный... Мелкие тупоголовые национальности... Как тут не стать антисемитом, а?
— Я бы сказал, антикоммунистом, — уточнил Глеб, забирая у него блокнот и возвращая его на место, в ящик.
— А, это один хрен, — махнул рукой генерал, заставив Сиверова рассмеяться.
Кофеварка на полке засопела, захрюкала и окуталась облаком ароматного пара. Слепой выключил ее, подождал, пока последние капли кипятка пройдут через бумажный фильтр, извлек прозрачную колбу, в которой плескалась темно-коричневая жидкость, и сделал приглашающий жест в сторону генерала.
— Пожалуй, — нерешительно согласился Федор Филиппович. — Только разбавь холодной водичкой. Да сильнее, сильнее разбавляй, не жалей воды! Знаю я твой кофе, он мертвого на ноги поднимет, а у меня мотор барахлит.
— Так бы и сказали, что хотите воды... — сказал Слепой. — В общем, смешивайте себе ваш коктейль сами.
Он поставил перед генералом чашку с кофе и стеклянный кувшин с холодной водой, а потом, подумав, выудил откуда-то из-под стола бутылку коньяка и поставил рядом.
— Изверг, — печально сказал генерал. — А рюмка где? Разводить водой такой коньяк — это же кощунство!
Сиверов снова рассмеялся.
— То же самое я мог бы сказать о кофе, — заметил он, — но не буду.
— Это почему же? — подозрительно поинтересовался генерал.
— Потому что начальник всегда прав.
— Много же тебе понадобилось времени, чтобы это понять!
— Так ведь я же всего-навсего представитель мелкой тупоголовой национальности, — с покаянным видом произнес Глеб. — В истребительной войне я уцелел, безудержный террор меня не коснулся...
— Тьфу на тебя, — сказал Потапчук, и Глеб, смеясь, пошел за рюмкой.
Пока его не было, Федор Филиппович взял с пола свой портфель, пристроил на коленях, открыл и, порывшись внутри, положил на край стола плотный желтоватый конверт. Конверт не был заклеен, и генерал с обстоятельностью пожилого человека заглянул под клапан — проверить, не высыпалось ли содержимое. Содержимое было на месте.
Сиверов поставил на стол рядом с конвертом две рюмки и разлил коньяк. Потапчук одобрительно повел носом: коньяк был хорош. Он подтолкнул к Слепому конверт, тот с рассеянным кивком взял его, заглянул под клапан и удивленно приподнял брови. Генералу была хорошо известна причина его удивления, но он все равно спросил:
— Что-то не так?
— Да нет, — помедлив, ответил Сиверов, — все в порядке. Это я так, с непривычки... Значит, получка в духе времени, М-да...
Он вынул из конверта травянисто-зеленую купюру в сто евро и начал задумчиво вертеть ее перед глазами, разглядывая со всех сторон и между делом рассеянно потягивая коньяк.
— М-да, — повторил он наконец и убрал купюру обратно в конверт. — Тоже, конечно, деньги.
— Не нравятся? — прихлебывая кофе, с любопытством спросил генерал.
Кофе Федор Филиппович пил мелкими глоточками, но вовсе не для того, чтобы растянуть удовольствие: заботясь о своем сердце, он по неопытности здорово переборщил с водой, и теперь содержимое его чашки сильно напоминало то, что получается после ополаскивания грязного кофейника водой из-под крана.
— Почему же? — Слепой пожал плечами и словно бы невзначай подвинул поближе к нему колбу, в которой еще оставалось чашки полторы отличного крепкого кофе. — Красивые фантики. Только какие-то ненастоящие. Искусственные, как и сам Евросоюз. Я хорошо понимаю упорство, с которым англичане цепляются за свой фунт.
— Но доллар-то при этом упорно падает, — заметил генерал.
Он поискал глазами раковину, нашел и, не вставая, метко выплеснул туда содержимое своей чашки. Сиверов улыбнулся краешком губ и налил ему кофе. Потапчук благодарно кивнул и опрокинул остатки коньяка в кофе.
— Падает, — согласился Глеб, — и это странно. Поневоле задумаешься: а что дальше?
— Об этом думаешь не ты один, — сказал Потапчук и посмотрел на часы; в час дня у него было назначено совещание.