Страница 47 из 107
Он включил старенький “Рубин” и стал смотреть новости, а точнее — “Вести” по РТР, а еще точнее — “Дежурную часть”, криминальную хронику истекших суток. Мелькавшие на экране картинки были по большей части не слишком аппетитными, но Мансуров не отличался излишней чувствительностью, и испортить ему аппетит было не так-то просто. Правда, его не оставляло ощущение, что в квартире он не один, что его речь, обращенная к урне с прахом, не прошла ему даром и что теперь за ним действительно наблюдают сверху, и, чтобы прощать это неприятное ощущение или хотя бы приглушить его, Мансуров увеличил громкость телевизора. Хорошенькая глазастая дикторша с пухлыми губками рассказала ему о том, что накануне в каком-то московском дворе взорвался автомобиль — четыреста граммов тротилового эквивалента, машину разнесло вдребезги, две соседние выгорели дотла, а возле машины нашли обгоревший труп хозяина — не то осетина, не то чеченца... Мансуров решил, что так ему, черному, и надо. Вот только соседних машин было жаль — их-то хозяева за что пострадали?
— Вчера вечером, — продолжала дикторша, — в Измайлово, во дворе одного из домов по Второй Парковой улице, было совершено нападение на чемпиона Московской области по кикбоксингу Владимира Костылева.
— Мммм? — вопросительно промычал Мансуров, услышав про Вторую Парковую, где находилась одна из его запасных нор.
— Подробности с места происшествия передает наш корреспондент, — заявила дикторша.
— Ага, — проглотив наконец пельмень, сказал Мансуров, — давай передавай.
Корреспондент оказался мордатым дядькой противной наружности, но Мансуров сразу перестал обращать на него внимание, сосредоточившись на фоне. Фоном мордатому корреспонденту служила очень знакомая пятиэтажная хрущоба из силикатного кирпича; последние сомнения развеялись, когда оператор крупным планом показал табличку с названием улицы и номер дома.
— Елки-палки, — сказал Мансуров. — У меня во дворе кино снимают, а меня на месте нету!
Впрочем, шутить ему быстро расхотелось — сразу же, как только корреспондент начал сообщать подробности.
— Вечером, — сказал корреспондент, — около двадцати трех часов, водитель автомобиля “ВАЗ-2110” серебристого цвета Владимир Костылев въехал в этот вот двор и остановил машину...
Вот тут-то Мансурову и расхотелось шутить. Нападение на Второй Парковой — это была ерунда. Нападение во дворе того дома, где у него был “аэродром подскока”, тоже могло быть случайным совпадением. Но то, что именно в этом дворе напали не на кого-нибудь, а на водителя серебристой “десятки”...
— Неизвестные в количестве пяти человек пытались силой погрузить Владимира Костылева в стоявший рядом микроавтобус, — вещал с экрана мордатый корреспондент. — Потерпевший утверждает, что они не пытались причинить ему какой-то вред, их целью, очевидно, было похищение. Необходимо заметить, что эта история отличается от множества подобных ей историй тем, что объект нападения сумел оказать преступникам достойный отпор и сам, без посторонней помощи, обратил их в бегство. Один из участников нападения в бессознательном состоянии доставлен в институт имени Склифосовского, остальным удалось скрыться. Владимир Костылев, чемпион Москвы и Московской области по кикбоксингу, не пострадал.
— Оказать отпор, — механически повторил Мансуров. — Чтобы такое ляпнуть, неужели нужно быть членом Союза журналистов? Оказать отпор и дать сопротивление... Черт, что же это такое?!
Вопрос был сугубо риторический: Мансуров отлично знал, что это такое, откуда оно взялось и кто во всем виноват. Чемпион Москвы и области по кикбоксингу, этот силач, тупой, как все силачи, и самовлюбленный, как все чемпионы, совершенно напрасно считал себя пупом земли. Напрасно он думал, что конкуренты, отчаявшись победить его в честном бою, предприняли попытку убрать его с ринга таким сомнительным и рискованным способом. Если бы хотели убрать — убрали бы как миленького! Просто подложили бы в машину четыреста граммов тротила, как тому кавказцу, и дело с концом. Очень нужно его похищать... Нет, похитить хотели вовсе не эту дубинноголовую груду мяса, а кого-то другого, и Алексей Мансуров точно знал, кого именно.
По телевизору начался другой сюжет, и Мансуров выключил чертов ящик, чтобы не мешал размышлять. На столе в глубокой тарелке остывали густо посыпанные черным перцем пельмени. От них несло дохлятиной, и Мансуров удивился, как он раньше этого не замечал. То есть замечал, конечно, но почему-то считал этот запах вкусным, возбуждающим аппетит. А ведь пахло-то трупом, лежалым трупом, пусть даже и подвергнутым легкой термической обработке...
Итак, он пожинал плоды собственной несдержанности. Допраздновался, скотина. Доболтался, идиот...
Он вспомнил, как разглагольствовал, стоя со стаканом шампанского в руке и с голым задом, перед развалившейся на кровати проституткой, и ему стало нестерпимо стыдно. Раздухарился, кретин! Признания захотелось, захотелось увидеть хоть в чьих-то глазах восхищенный блеск, услышать аплодисменты в свой адрес.
Впрочем, продемонстрированный им фокус можно было оценить лишь спустя некоторое время, а именно наутро, сравнив официальной курс доллара с тем, что был записан губной помадой на клочке бумаги. Вот она и сравнила, сучка, как и обещала, и тогда все к ней пришло — и понимание, и восхищение, и желание с кем-нибудь поделиться, похвастаться знакомством с гением, который научился делать денежки из ничего. Вот она и похвасталась, и среди тех, кто ее слушал, нашелся, наверное, умный человек, сообразивший, что дыма без огня не бывает, и решивший на всякий случай пощупать этого неизвестного гения за вымя.
Мансурову стало очень неуютно. Когда долго занимаешься чем-то не совсем законным и тебя при этом никто не трогает, к такому положению вещей быстро привыкаешь и начинаешь думать, что так и должно быть. Невидимкой начинаешь себе казаться, волшебником, который все может. Начинаешь поглядывать на окружающих сверху вниз, отпускать снисходительные замечания, сорить деньгами и даже хвастаться — я, мол, умный и поэтому богатый, а вы все нищие, потому что дураки. А если не нищие, значит, воры. Но все равно дураки... И поначалу это даже сходит с рук, некоторое время на тебя просто не обращают внимания, и ты начинаешь из кожи вон лезть, чтобы тебя наконец заметили. Умом понимаешь, что высовываться нельзя, но все равно высовываешься, потому что тщеславие — жуткая вещь. А потом настает день, когда ты начинаешь пожинать плоды своих усилий: тебя наконец замечают, и все неприятности, которые скопились за годы твоего незаметного существования, разом обрушиваются на твою глупую голову — ту самую, которую ты полагал самой умной на свете.