Страница 40 из 62
— Вы шутите, да? — спросил старший лейтенант.
— Конечно, Соломон шутит. И знаете почему?
— Нет.
— А потому, молодой человек, что уже никто ни с большими, как дыня, ни с маленькими, как рисовое зернышко, бриллиантами ко мне не ходит. Мне не показывают камни, потому как Соломон совсем плохо видит. Я даже прочесть счет за квартиру могу, только вооружившись увеличительным стеклом.
— Погодите, Соломон Ильич, послушайте... если к вам придет кто-нибудь...
— А кто ко мне может прийти?
— Я не знаю, — старший лейтенант начал нервничать. Хайтин явно прикидывался дураком, и это лейтенанта злило.
— Вы не сердитесь на меня. Я сейчас поставлю чай, и мы с вами станем его пить и долго разговаривать. Знаете, ко мне никто не ходит, моя жена приказала долго жить, а мои братья, будь они неладны, уехали из России еще в восемьдесят восьмом году. Так что Соломон остался один, и никто к Соломону не ходит.
— Не надо чай, — одернул ювелира старший лейтенант, — мне некогда.
— Ну, вот видите, даже вам некогда поговорить с Соломоном, хоть я вам нужен. А вы говорите, если ко мне придут. Только милиция ко мне и ходит. Что такое стряслось? Гохран ограбили или какой-нибудь ювелирный магазин? — слово «ювелирный» Соломон Ильич произнес с нескрываемым презрением. Он как никто другой знал, что в современных ювелирных магазинах ничего толкового не купишь. Там за бешеные деньги продается дешевка.
— Если придут, принесут, предложат, может быть, захотят оценить, будьте так любезны, Соломон Ильич, позвоните вот по этим телефонам, — старший лейтенант вытащил из нагрудного кармана пиджака визитную карточку и положил ее на стол. Соломон Ильич взял карточку дрожащими пальцами.
— Вы мне, старому дураку, хоть объясните, в чем дело? Старший лейтенант пожал плечами:
— Я, собственно говоря, сам не в курсе. Меня попросили в моем районе всех ювелиров обойти и предупредить.
— Всем оставляете карточки? Это ж, сколько бумаги надо!
— Что поделаешь, работа, — старик разозлил старшего лейтенанта.
— Я, конечно, с удовольствием позвоню. Скажите, Геннадий Алексеевич, а Бурмистров еще работает? Он был когда-то подполковником в МУРе, а сейчас, наверное, генерал.
— Бурмистров? Нет, не работает.
— Ой, как жаль! Такой душевный человек! И в камнях разбирался, и в картинах знал толк. А что, они приказали долго жить или на пенсии?
— Я не знаю, — пожал плечами озадаченный старлей, — может, на пенсии, а может... да, умер.
— Ой, земля ему пухом, — со сладкой улыбкой произнес Соломон Ильич. — Так вы чай не будете пить?
— Нет, у меня время ограничено.
— Ну что ж, тогда... Знаете, Геннадий Алексеевич, если Соломон Ильич узнает что-нибудь о бриллиантах, то он сразу же позвонит вот по этому телефону, — и Соломон Ильич постучал пальцем по визитке, — обязательно позвонит и поговорит с вами. А говорить с вами надо?
— Кто будет, с тем и разговаривайте.
— Очень приятно, очень хорошо.
Мент встал. Квартира Соломона Ильича Хайтина после улицы казалась невероятно душной, и пахло в ней, как в задрипанном комиссионном магазине, — старьем. Старый человек, старые вещи, старая квартира. В общем, из нее хотелось как можно скорее уйти.
Старлей покинул жилище ювелира, напоследок еще раз напомнив о том, чтобы Соломон Ильич позвонил.
— Непременно позвоню. С умными людьми, даже если вопрос не решишь, то хоть поговоришь с удовольствием. Надеюсь, вы со мной согласны?
Когда дверь закрылась за лейтенантом, все ключи были повернуты, а цепочка накинута, Соломон Ильич беззвучно хихикнул:
— Ой, какой умный! Он думает, что он может взять Тихона. Тихона никто не возьмет, Тихон не дурак, он не станет ходить с камнем лишь бы к кому, он не станет его показывать и хвалиться на каждом московском перекрестке.
Ювелир попил чаю, съел два бутерброда, один с красной, другой с черной икрой, а затем выглянул в окошко во двор. У подъезда стояли те же машины, что всегда.
— Крепко взялись, — сказал сам себе Соломон. — Очень крепко взялись за поиски, если даже ко мне пришли. Знают, Соломон за решетку не хочет, Соломон в тюрьму не пойдет, там ему не выжить. Соломон еще хочет немного покоптить небо, хочет еще немного подышать. Сколько? Да столько, сколько Всевышний отпустит. Всю свою жизнь до последней капли.
Соломон Ильич сел за стол, но понял, что работать не сможет. Ловко повертел пинцет в пальцах, словно хирург скальпель, готовясь произвести замысловатый разрез.
«Кто бы мог купить такой камень у Тихона? Двадцать лет назад я бы назвал пять человек, у которых были реальные деньги. А сейчас пришла молодая смена, появились новые, очень богатые люди, но я их не знаю. Хотя, хотя... — Соломон Ильич загибал пальцы на левой руке. — Если эти живы, то они бы его взяли. Но, естественно, не просто так, а с гарантией. Хотя кто сейчас может дать какие-нибудь гарантии? А раньше? Да и раньше гарантий не существовало. В общем, Тихон затеял страшную игру. Как он достал этот камень?»
Соломон Ильич поставил телефон себе на колени. Он вертел диск, звонил своим знакомым ювелирам и, разговаривая о всякой чепухе, пытался выяснить, приходила ли милиция к ним. И выяснил, что да, милиция была и оставила визитки.
— Ой-ой-ой, — сказал себе Соломон Ильич, — надо было бы Тихону сказать. Соломон Ильич неожиданно улыбнулся.
«А что я, собственно, теряю? Я смогу получить удовольствие, причем большое удовольствие и бесплатное. Хотя не бесплатное, но... за красоту надо платить. И нечего жмотиться. Собирайся, Соломон Ильич».
Он подошел к шкафу, открыл зеркальные двери нараспашку и пальцем принялся двигать по плечам костюмов.
— Синий, два серых, черный... черный — это на смерть. Коричневый, светлый. Лучше синий, я его люблю.
Он вытащил синий двубортный костюм, старомодный, из английской шерсти, с замечательно красивыми пуговицами в два ряда.
— Этот костюм мне пошил Хаим, это был его последний костюм. А потом Хаима не стало, не стало мастера, его разбил инсульт. Этот костюм — его последний шедевр. Белая рубашка, бабочка, черные туфли, английские, на толстой подошве.
— Нет, бабочку надевать не стану, не тот парад, — сказал сам себе Соломон Ильич, торопливо облачаясь в костюм. — Часы, паспорт, авторучка и обязательно зонтик.
Через полчаса Соломон Ильич взглянул на свое отражение в старом зеркале. Зеркало было чуть розоватое, от этого лицо Соломона Ильича казалось помолодевшим лет на десять.
— Это зеркало я купил для нее, для своей любимой жены. Сколько она в него смотрелась? Много, тридцать пять лет. Она ему радовалась, любила.
Соломон Ильич купил зеркало у старого генерала. Оно было вывезено из австрийского замка сразу же после войны. Генерал распродавал вещи, и Соломон Ильич купил у Героя Советского Союза зеркало и парочку ювелирных украшений. Украшения были ни к черту, а вот зеркало ему понравилось сразу. Он тогда нарушил свое правило: купил его, даже не торгуясь, только спросил цену. Зеркало запаковали, завернули в серое одеяло... «Нет, не в одеяло, в серое покрывало, старое, ношеное». Обвязали веревками, вынесли на улицу, погрузили на заднее сиденье старой «Волги», и оно переехало в квартиру Соломона Ильича. Все это было накануне дня рождения Софии. Она подарку обрадовалась — зеркало ей сразу понравилось.
Теперь Соломон Ильич иногда останавливался перед ним, когда собирался нанести какой-нибудь официальный визит. Стоял, смотрел и вспоминал супругу, безвременно ушедшую из жизни.
«А ведь могла еще жить. Она была на шесть лет младше, совсем молодая женщина. Ну да что прошлое ворошить!»
Соломон Ильич еще раз взглянул на себя в зеркало. Он был выбрит, причесан. Темно-синий костюм, темно-синий плащ, начищенные ботинки и зонт в руке. Он был похож на ведущего телепрограммы Владимира Познера — немного небрежно, но всегда со вкусом одетого мужчины. «Все в порядке, можно уходить».
Соломон Ильич покинул квартиру, спустился во двор. Когда он подходил к арке, чтобы выйти на улицу и сесть в трамвай, услышал сзади: