Синяя борода

И тут Китчен, будто отвечая на незаданный вопрос Шлезингера, сказал:

— Живопись — мой Эверест.

Эверест не был тогда еще покорен. Его покорили в 1953 году, в тот самый год, когда умер Финкельштейн и состоялась его персональная выставка.

Пожилой джентльмен откинулся назад, явно довольный этим ответом.

А потом стал задавать, на мой взгляд, уж очень личные вопросы: спросил Китчена, имеет ли тот собственные средства, или семья поддерживает его во время трудного восхождения. Я знал, что Китчен станет очень богат, если переживет своих родителей, но сейчас родители ни гроша ему не давали, надеясь заставить его вернуться к юридической практике, или заняться политикой, или найти работу на Уолл-стрит, где успех был бы ему обеспечен.

Я считал, что нетактично об этом спрашивать, мне хотелось, чтобы Китчен так ему и сказал. Но тот спокойно отвечал на все вопросы и, казалось, ничего не имел против.

— Вы, конечно, женаты?

— Нет.

— Но женщин-то любите? — спросил пожилой джентльмен.

Вопрос был задан мужчине, который к концу войны имел репутацию самого отчаянного ловеласа на свете.

— В настоящий момент, сэр, — ответил Китчен, — женщины для меня — потеря времени, так же как и я для них.

Старик поднялся.

— Очень вам благодарен за вашу вежливость и откровенность, — сказал он.

— Я старался, — ответил Китчен.

Пожилой джентльмен удалился. Мы начали гадать, кто бы это мог быть. Помню, Финкельштейн сказал: кто бы он ни был, но костюм у него английский.

На следующий день я собирался одолжить у кого-нибудь или взять напрокат машину — надо было подготовить дом для переезда семьи. Кроме того, хотелось еще разок взглянуть на картофельный амбар, который я арендовал.

Китчен спросил, можно ли ему поехать со мной, и я сказал, конечно, можно.

А там, в Монтоке, его уже ждал пульверизатор.

Ничего не поделаешь — судьба!

Когда мы ложились спать на наши раскладушки, я спросил его, представляет ли он, кто тот джентльмен, который с таким пристрастием задавал ему вопросы.

— У меня совершенно дикое предположение, — сказал он.

— Какое?

— Возможно, я ошибаюсь, но думаю, это мой отец, — сказал он. — Внешность папина, голос как у папы, одет как папа и шуточки папины. Я, Рабо, смотрел на него во все глаза и говорил себе: это или очень ловкий имитатор, или мои отец. Ты хорошо соображаешь, ты мои лучший и единственный друг. Скажи: если это просто ловкий имитатор, для чего ему эта игра?