Страница 4 из 31
— Ну и что? — не понял викарий.
— А то, что Равайяк убил Генриха Четвертого. Если бы индус не пошел в этот день с правой ноги, этого бы не случилось.
— Я не принимаю вашего сравнения, но и спорить не хочу. Вижу, вы не понимаете смысла моих слов.
— Вы удивляете меня, викарий!..
Такого рода дискуссии были излюбленным десертом двух господ. Предлог, в сущности, не важен. Главное — дружеская беседа. Бог знает, сколько бы еще продолжался этот спор, если бы не вошел слуга. Он принес газету, вручил ее хозяину и удалился молча, со скорбным лицом.
Кюре повертел газету в руках, развернул, перелистал, мельком пробежал что-то глазами, проверил, достаточно ли прочна бумага и выдержит ли она его табак.
— А! Вот и о вчерашней катастрофе: «Произошло ужасное событие… упал колокол… Ничего особенного… Полиция… (всюду эта полиция). Число жертв предполагают до 90 человек». Немного, если учесть, что журналисты обожают преувеличивать. Я думал, будет куда больше.
— Боже! Викарий, взгляните на эту заметку! «Отец Брюно прибыл вчера вечером в наш город. Он должен был сделать лишь краткую остановку… Тем не менее, проповедник выступит в соборе» и так далее.
— Это газета из Бордо от десятого марта. Сегодня тринадцатое. Если отец Брюно приехал в Бордо девятого вечером, то он никак не мог написать мне письмо из Ла Рошели,[23] датированное одиннадцатым марта!
— Вот видите, кюре, у меня были предчувствия, что здесь не все так просто, как может показаться на первый взгляд.
В эту минуту вошел один из викариев, служивших молебен по погибшим.
— Вы знаете о заметке?
— Конечно! Весь город шумит, — отвечал вновь прибывший. — Даже полиция заволновалась.
— Я должен все узнать. Пойду к королевскому прокурору. — Кюре взял свою шляпу и поспешно вышел.
— Подождем его возвращения, братья, это лучшее, что мы можем сделать. Не желаете ли продолжить беседу?
— С удовольствием, дорогой брат.
Оба оживленно зашептались, прерывая иногда свой слишком тихий разговор восклицаниями, смысл которых непосвященному был бы непонятен.
Глава III
Выбравшись из церкви, Жюль, держа на руках все еще не пришедшую в сознание девушку, еле стоял на ногах. Какие-то добрые люди, приютили несчастных и оказали им первую помощь.
Как бы слаб и истерзан ни был сам Жюль, он все же скоро пришел в себя и мог ухаживать за бедняжкой, которая лежала на кровати, раскидав руки и почти не дыша. Причина ее испуга была совсем иной, нежели у обезумевшей толпы. Ее напугал тот неизвестный господин, кто ухватился за веревку колокола. Ни единая душа не ведала, чем он мог так испугать девушку: все слышали только, как она закричала. А мгновение спустя сотни людей уже были охвачены паникой и озабочены лишь одним — собственным спасением. Когда тут задумываться о том, что могло напугать какую-то девицу?
Чем дольше всматривался Жюль в лицо спасенной, тем прекраснее она ему казалась. Читатель вправе воскликнуть: в романах девушки всегда красивы, они просто обязаны блистать красотой! Но поверьте. Не будучи слишком искушен в женских прелестях, но и не возгораясь от первой попавшейся юбки, возьму на себя смелость утверждать, что она действительно была красива. Разумнее, наверное, предложить читателю верить мне на слово, нежели пытаться описать ее словами. И, тем не менее, я рискну.
Только человек с ледяным сердцем не обратил бы внимания на Анну. Нежная матовая кожа отливала золотистым загаром. Сильная бледность не портила лица, а, пожалуй, придавала ему еще большее очарование. Даже в безжизненно склоненной головке чувствовалась невыразимая грация. Само изящество — вот что такое Анна. Немыслимо, чтобы смерть унесла в небытие столь пленительное создание.
Добрые хозяева хлопотали над несчастной, стараясь разными снадобьями вернуть ее к жизни. Наконец она слегка шевельнулась, дивные густые ресницы дрогнули, и черные, сверкающие глаза взглянули на мир испуганно и недоверчиво. Но теперь стало ясно, что опасаться за жизнь девушки больше не следует. Правда, бедняжка по-прежнему находилась во власти какого-то магнетического сна;[25] едва придя в себя, она в испуге замахала руками, как бы пытаясь оттолкнуть прочь невидимого врага. Затем, несколько успокоившись, Анна оглянулась вокруг и смутилась. Кровь прилила к щекам, и девушка стала еще красивее. Хотя можно ли быть красивее самого совершенства?!
Тем временем крестный Анны, сопровождавший ее в церковь, метался в толпе, спрашивая, не видал ли кто его девочки. Чудом уцелев в давке, он упустил Анну из виду и совершенно потеряв рассудок с изменившимся лицом перебегал от одной группы людей к другой. Его мысли путались.
«Что делать, куда идти? — думал крестный. — Где же ты, Анна? Откликнись! Ты убиваешь меня». Он несколько раз обежал вокруг церкви, обшарив каждую пядь земли, все близлежащие улицы и переулки, с надеждой кидаясь к каждому встречному.
— Не встречали ли вы мою крестницу? Не случалось ли видеть мою Анну?
Но кому сейчас дело до его Анны? Кто теперь не искал отца, мать, дочь, брата, сына, сестру? Кто не заглядывал в глаза проходящим с упованием и страхом?
Однако был среди всех один, кто во все это время старался не упустить девушку из виду. Тот самый мужчина, что разговаривал с нищенкой Сарабой, неотвязно следовал за Жюлем до дверей приютившего молодых людей дома.
Хлопотавшие над неподвижным телом Анны не обратили внимания на соглядатая, и ему, похоже, это было на руку. Незнакомец держался поодаль, а вскоре и вовсе скрылся в темноте грязных, кривых переулков. В их лабиринте не мудрено заблудиться, но отовсюду, где бы ты ни оказался, виднелась церковь Святого Николая. Правда, сейчас она мало походила на обиталище Господа Бога.
После долгих мытарств и бесплодных поисков крестный нашел все-таки тех, кто гостеприимно раскрыл двери своего дома Жюлю Деге. Бедняга расплакался от счастья, увидев Анну живой. Убедившись, что крестница вне опасности, он опрометью кинулся успокоить родителей. Только что оплакивавшие погибшую дочь, они, сами не свои от радости, прибежали к ее постели.
Отец узнал, кем и при каких обстоятельствах была спасена его дочь, и содрогнулся от одной мысли об ужасе, ею испытанном. Выслушав все до конца, он обернулся к молодому человеку и крепко пожал ему руку. Было в этом рукопожатии нечто такое, от чего Жюль едва не расплакался.
— Завтра же, — сказал ему отец девушки, — завтра же моя дочь отблагодарит вас.
Юноша поспешно выбежал: нервы его не выдержали. Свежий ветер пахнул в лицо, и он устремился на поиски друзей, Мишеля и Гюстава.
Благодаря быстрой помощи и заботе девушка совершенно оправилась; присутствие родной матери — лучшее лекарство от всех недугов. Анна поднялась, бросилась в объятия матушки и разрыдалась.
— Это он, я видела его. Боже, как я несчастна!
— Кого, кого ты видела? Бедное дитя мое. Пойдем, пойдем домой!
Выйдя на улицу, подозвали извозчика. Их много дожидалось вокруг. Семейство уселось, шторы быстро опустились, и фиакр поехал по улице Клавюрери, к дому номер 19, где жили Анна и ее родные.
Было уже очень темно, стояла глубокая ночь. В марте город всегда окутан вязким, холодным туманом, а теперь к тому же пошел мокрый снег. Фиакр ехал медленно словно не хотел продвигаться вперед. В свете единственного масляного фонаря, освещавшего улицу, все казалось нереальным, фантастическим; тень от экипажа, дрожавшая всякий раз, как покачивался фонарь, наползала на стены домов, необычностью очертаний волнуя воображение случайных прохожих. Кучер явно не слишком старался. Ему как будто совсем не приходило в голову подстегнуть лошадей. Он то и дело тайком бросал по сторонам дикий, хмурый взгляд, и глаза его при этом словно метали молнии.
23
Ла Рошель (Ларошель) — город и порт во Франции, в Бискайском заливе.
24
Фиакр — наемный экипаж.
25
Магнетический сон — так до начала XX века называли состояние, вызванное гипнозом.