Страница 30 из 77
Небо чисто. Правда, высокий холм загораживает вид как раз с востока. Я спешу на его вершину.
Пока я взбираюсь на холм со всей возможной быстротой, шум понемногу усиливается, потом внезапно прекращается, и, когда я достигаю вершины, ничто не тревожит тишины.
Передо мной до самого горизонта равнина, покрытая зарослями. Я напрасно осматриваюсь: равнина пустыни, я не вижу ничего.
Я остаюсь на вершине холма до самой ночи. Глубокие потёмки покрывают поле, так как луна находится в последней четверти и, следовательно, восходит поздно; упорствовать бесполезно, и я спускаюсь.
Я ещё не был и на половине спуска, как шум возобновляется. От этого можно сойти с ума, честное слово! Шум возникает, как и прекратился, внезапно, потом понемногу уменьшается, как будто удаляется на восток. Через несколько минут снова тишина.
Я заканчиваю спуск в задумчивости и, возвратившись в палатку, набрасываю эти краткие заметки.
13 февраля. Сегодня отдых. Каждый занимается своими делами.
Барсак прохаживается взад и вперёд. Он кажется озабоченным.
Понсен заносит в книжку большого формата заметки, без сомнения, относящиеся к его обязанностям. Судя по движениям его карандаша, кажется, он занимается вычислениями. Какими вычислениями? Я могу спросить его, но ответит ли он? Между нами, я боюсь, что он онемел.
Сен-Берен… Стойте, а где же Сен-Берен?.. Наверно, где-нибудь дразнит пескарей.
Капитан Марсеней разговаривает с мадемуазель Морна. Не будем их беспокоить.
На другом конце лагеря я вижу Тонгане в компании Малик. У них такой вид, точно время не кажется им долгим.
Носильщики и погонщики спят там и сям; спит и конвой, за исключением часовых.
Я провожу большую часть дня; заканчивая статью на основании заметок предшествующих дней.
Кончив её, я зову Чумуки, заведующего почтовой связью. Чумуки не отвечает. Я отправляю на его поиски стрелка. Через полчаса стрелок возвращается и говорит, что не мог найти Чумуки. Я сам его ищу, и тоже безуспешно. Чумуки исчез, и я должен отказаться от отправки моей статьи.
14 февраля. Сегодня утром важное неожиданное событие.
Около восьми часов, когда, потеряв часть утра в бесплодных поисках Чумуки, мы решаем отправиться, на западе, то есть со стороны Бамы, показывается приближающаяся к нам многочисленная группа всадников.
Капитан Марсеней замечает их прежде меня и отдаёт приказ. В мгновение ока наш конвой принимает боевое положение. Но предосторожности излишни. Мы различаем французскую форму или, по крайней мере, то, что заменяет её в этой стране. Незнакомый отряд приближается, и мы видим, что он состоит из двадцати чёрных кавалеристов на лошадях, с регулярным вооружением, и трех европейцев, тоже верхом, — двух сержантов и лейтенанта колониальной пехоты.
Один из наших сержантов послан навстречу вновь прибывшим, которые тоже высылают одного из своих. Оба парламентёра обмениваются несколькими словами, затем отряд, остановившийся на это время, возобновляет своё движение к нам.
Он входит в наш лагерь с ружьями за плечами, и командующий им лейтенант приближается к капитану Марсенею. До наших ушей доносится разговор:
— Капитан Марсеней?
— Это я, лейтенант…
— Лейтенант Лакур, 72-го пехотного полка, ныне командир конного отряда суданских волонтёров. Я прибыл из Бамако, капитан, и догоняю вас от Сикасо, где я не застал вас, опоздав всего на несколько дней.
— С какой целью?
— Этот пакет объяснит её, капитан.
Капитан Марсеней берет письмо. Пока он читает, я замечаю, что его лицо выражает удивление и разочарование.
— Хорошо, лейтенант, — говорит он, — позвольте мне посвятить господина Барсака и его компаньонов в курс дела.
Лейтенант кланяется. Капитан отдаёт приказ людям и приближается к нашей группе.
— Я сообщаю вам поразительную новость, господин депутат, — говорит он Барсаку. — Я должен вас покинуть.
— Покинуть нас?!
Я должен сказать, что это восклицание принадлежало мадемуазель Морна. Она побледнела и кусает себе губы. Если бы я не знал её энергии, я поклялся бы, что она вот-вот заплачет.
Мы тоже все ошеломлены, кроме Барсака, в котором преобладает гнев.
— Что это значит, капитан? — спрашивает тот.
— Это значит, господин депутат, что я получил приказ отправиться в Тимбукту.
— Это невообразимо! — кричит уязвлённый Барсак.
— Но это так, — отвечает капитан. — Читайте.
Он протягивает Барсаку письмо. Начальник экспедиции пробегает его глазами с видимым негодованием, после чего показывает письмо нам и призывает нас в свидетели проявленной к нему бесцеремонности.
Я ухитряюсь получить письмо последним, чтобы его списать. Вот оно:
«французская республика.
Генерал-губернаторство Сенегал, округ Бамако.
Приказ капитану Пьеру Жаровнею и его отряду отправиться форсированным маршем в Оегу-Сикоро и оттуда по Нигеру в Тимбукту, где он поступит в распоряжение коменданта города. Лошади отряда капитана Марсенея должны быть оставлены на прокормление в Сегу-Сикоро.
Лейтенант Лакур, 72-го полка колониальной пехоты, командир конного отряда двадцати суданских волонтёров, доставит настоящий приказ капитану Марсенею в Сикасо и поступит в распоряжение господина депутата Барсака, начальника парламентской экспедиции в области Петля Нигера (первая секция), которого он будет конвоировать до пункта прибытия.
Комендант округа Бамако полковник Сент-Обан».
Пока я лихорадочно списываю, Барсак продолжает изливать гнев:
— Это беспримерно! Дать нам всего двадцать человек конвоя! И как раз в то время, когда мы сталкиваемся с наибольшими трудностями. Нет, это так не пройдёт! В Париже мы посмотрим, одобрит ли Палата такое развязное обращение с её депутатом.
— А пока нужно повиноваться, — говорит капитан Марсеней; он даже не пытается скрыть печаль.
Барсак увлекает капитана в сторону, но у меня репортёрское ухо, и я хорошо слышу.
— Однако, капитан, а если приказ поддельный? — внушает ему Барсак вполголоса.
Капитан быстро отстраняется.
— Поддельный! — повторяет он. — Вы не подумали, господин депутат. К сожалению, нет никаких сомнений. Письмо снабжено официальными печатями. К тому же я служил под начальством полковника Сент-Обана и прекрасно знаю его подпись.
Дурное настроение извиняет многое. Я нахожу всё-таки, что Барсак заходит слишком далеко. К счастью, лейтенант Лакур не слышит. Это ему не польстило бы.
Барсак не находит ответа и хранит молчание.
— Позвольте мне, господин депутат, представать вам лейтенанта Лакура, — говорит капитан, — и распрощаться с вами.
Барсак соглашается. Представление состоялось.
— Знаете ли вы, лейтенант, — спрашивает тогда Барсак, — причины, вызвавшие; доставленный вами приказ?
— Конечно, господин депутат, — отвечает лейтенант. — Туареги ауэлиммидены волнуются и угрожают нашим линиям. Необходимо усилить гарнизон Тимбукту. Полковник берет то, что у него под рукой.
— А мы? — возражает глава экспедиции. — Благоразумно ли уменьшить наш конвой?
Лейтенант Лакур улыбается:
— Это не причинит никаких неудобств. Область абсолютно спокойна.
— Не говорите, однако, — возражает Барсак. — Министр колоний говорил в Палате, и губернатор Конакри подтвердил, что берега Нигера являются местом очень тревожных событий.
— Это было когда-то, — отвечает лейтенант Лакур» продолжая улыбаться, — но теперь об этом нет и речи. Это старая история.
— Однако мы сами могли констатировать… — настаивает Барсак и рассказывает лейтенанту о наших приключениях.
Но тот не смущается.
— Видите ли, — говорит он, — незнакомец, смущающий вас больше, чем следует, по-видимому, очень маленькая персона. Как! По-вашему, он хотел преградить вам путь и не придумал ничего другого, чтобы вас остановит? Это несерьёзно, господин депутат!
Так как это собственное мнение Барсака, он не знает, что возразить.
Капитан Марсеней приближается.
— Позвольте мне, господин депутат, проститься с вами, — говорят он.