Страница 28 из 77
Мы наклоняемся над беднягой, и с наших губ срывается крик:
— Морилире!
Это в самом деле Морилире, совершенно голый, мокрый с головы до пят, наполовину захлебнувшийся. Ясно, что проводник покинул лагерь, переплыл речку, сделал прогулку в поле и по возвращении попал в сеть, по воле провидения забытую Сен-Береном. Без его драгоценной рассеянности путешествие предателя, быть может, навсегда осталось бы нам неизвестным. Но внезапно мне приходит такая мысль; а другой Морилире, который так спокойно спит при лунном свете?
Я бегу к этому соне, я его трясу. Недурно! Я должен был об этом подумать: дороке пуст и остаётся у меня в руке. А чёрное лицо — кусок дерева, подложенный под каску с пером, которой бывший стрелок украшает свои натуральные прелести.
На этот раз негодяй пойман на месте преступления. Нужно, чтобы он сознался. Я возвращаюсь к Сен-Берену и его пленнику. Этот последний, кажется, приходит в себя.
Я говорю кажется, так как он внезапно вскакивает и бросается к реке с очевидным намерением принять новую ванну.
Но Морилире плохо рассчитал: рука Сен-Берена опускается «а запястье беглеца.
Чистосердечно говоря, Сен-Берен не так красив, как Аполлон Бельведерский, но он силён, как Геркулес. У него ужасная хватка, если судить по судорогам и гримасам пленника. Менее чем в минуту Морилире побеждён, падает наколени и просит пощады.
В то же самое время из его руки что-то падает. Я наклоняюсь и поднимаю. К несчастью, мы слишком мало остерегаемся. Морилире делает отчаянное усилие, бросается на меня, свободной рукой выхватывает вещь, и она исчезает у него во рту.
У Сен-Берена вырывается третье проклятие. Я прыгаю к горлу пленника, которое мой компаньон сжимает другой рукой. Морилире, полузадушенный, должен возвратить похищенное, но, увы, он возвращает только половину: своими стальными зубами он перекусил подозрительный предмет, половина исчезла в глубине его желудка.
Я смотрю на свой приз: это маленький листок бумаги, на котором что-то написано.
— Держите крепче эту каналью, — говорю я Сен-Берену.
Сен-Берен успокаивает меня, и я иду искать капитана Марсенея. Первая забота капитана — посадить крепко связанного Морилире в палатку, вокруг которой он расставляет четырех часовых с самыми строгими инструкциями. Потом мы все трое идём к капитану в нетерпении узнать, что написано на листке бумаги.
При свете фонаря видно, что это арабские буквы. Капитан, выдающийся знаток арабского языка, без труда прочёл бы их, если бы документ был цел. Но почерк отвратительный, и мы владеем лишь частью текста. В таком виде это просто ребус, который нельзя расшифровать при свете фонаря. Надо ждать дня.
Когда приходит день, мы видим, что это бесполезный труд. Но, может быть, Морилире, не надеясь больше нас обмануть, постарается купить снисхождение, признается в своей вине и даст полный перевод?
Мы направляемся к палатке-тюрьме, входим туда…
Изумлённые, мы останавливаемся у входа: верёвки пленника валяются на земле, палатка пуста.
ПО ПРИКАЗУ СВЫШЕ
(Из записной книжки Амедея Флоранса)
В тот же день. Мне пришлось оторваться от записной книжки, так как капитан Марсеней позвал меня, чтобы показать перевод лоскутка документа, вырванного из зубов Морилире. Возвращаюсь к последовательному изложению событий.
Итак, мы нашли палатку пустой. Морилире исчез. Очень раздражённый, капитан Марсеней допрашивает караульных. Но бедные ребята так же удивлены, как он. Они уверяют, что не покидали поста и не слышали никакого подозрительного шума. Ничего невозможно понять. Мы возвращаемся в палатку и замечаем в ней дыру, проделанную у самого верха и достаточную, чтобы пропустить человека. Над дырой толстая ветка дерева. Все объясняется. Плохо связанный Морилире освободился от верёвок и, вскарабкавшись по центральному шесту, бежал по деревьям.
Гнаться за ним? Бессмысленно! Беглец имеет час выигрыша, да и как найти человека в зарослях? Для этого надо иметь собак.
Согласившись с этим, мы подчиняемся неизбежности. Капитан велит снять палатку, где так плохо стерегли Морилире, и отпускает четырех стрелков со строгим приказом молчать о происшествии под угрозой сурового наказания. Он уходит к себе, чтобы разобраться в таинственном документе. Я занимаюсь составлением своих записок. В это время Сен-Берен может ввести наших компаньонов в курс событий, если только не позабудет.
Час спустя капитан Марсеней посылает за мной, как я уже говорил. Я нахожу его в палатке Барсака, где собрались все европейцы. Все лица выражают самое естественное удивление. Кому, в самом деле, на пользу предательство Морилире? Действует ли он в пользу кого-то постороннего, вмешательство которого я подозревал, и давно ли? Через несколько минут мы это, быть может, узнаем.
— Арабское письмо, — объясняет нам капитан Марсеней, — идёт справа налево, но его надо читать сквозь бумагу, повернув к себе изнанку, чтобы оно пришло в привычный для нас порядок.
Он вручил нам бумагу, куда были перенесены слова с той записки, которой мы овладели. Она разорвалась неправильно, и я прочёл на ней следующие слова на языке бамбара:
«Манса а ман гнигни тубабул
Мену нимбе мандо кафа
батаке манаета софа
А оката, Бату
и а ка фоло. Манса а бе».
Во всяком случае, не мне расшифровать эту тарабарщину!
Бумага переходит из рук в руки. Мадемуазель Морна л Сен-Берен, кажется, что-то понимают. Удивляюсь обширности их сведений. Барсак и Понсен знают столько же, сколько я.
— Последние слова первой и второй строк неполны, — объясняет нам капитан Марсеней. — Первое надо читать тубабуленго, что значит «европейцы», буквально «рыжие европейцы», а второе — кафама, то есть «ещё». Вот перевод дополненного таким образом текста:
«Господин (или король) не хочет, чтобы европейцы… потому что они продвигаются ещё… письмо уведёт солдат… Он будет приказывать. Повинуйся… ты начал. Господин (или король)…».
Мы делали гримасы. Не очень-то это ясно. Впрочем, капитан Марсеней продолжает объяснения;
— Первый обрывок фразы легко понять. Есть где-то господин, или король, который не хочет, чтобы мы что-то сделали. Что? Второй отрывок говорит об этом. Он не хочет, чтобы мы продвигались в страну негров. По какой-то причине мы ему, вероятно, мешаем. Этот второй отрывок: начинает, без сомнения, изложение плана, которого мы не знаем. Две следующие строчки менее ясны. «Письмо уведёт солдат» — это ничего не говорит нам; четвёртая строка — приказ, обращённый к Морилире, но мы не знаем, кто это «он», который будет приказывать. Что же касается последних слов, то для нас они не имеют смысла.
Мы разочарованно смотрим друг на друга. Не очень-то мы продвинулись! Барсак подводит итога:
— Из всего, что мы до сих пор наблюдали, включая сегодняшние события, можно заключить: первое — проводник предавал нас кому-то третьему, который, по неизвестным причинам, пробует воспротивиться нашему путешествию; второе — этот незнакомец располагает известной властью, потому что заставил нас взять в Конакри подосланного им проводника; третье — эта власть не слишком велика, так как до сих пор, чтобы достигнуть своих целей, он нашёл только ребяческие средства.
— Простите, — замечаю я, — таинственный незнакомец делал попытки и другого сорта.
И я сообщаю почтенной аудитории мои размышления о яде «дунг-коно» и о предсказаниях Кеньелалы. Я был награждён за мою проницательность.
— Изобретательные умозаключения господина Флоранса, — добавляет Барсак, — только подтверждают мои.
Я продолжаю настаивать, что наш противник, кто бы он ни был, не слишком страшен, иначе он употребил бы против нас более действенные средства. — Барсак прав. Это Мудрость, сама Мудрость греков с большой буквы говорит его устами.
— Моё мнение таково, — продолжал Барсак, — что не следует преувеличивать это дело. Я скажу: будем благоразумны, но не позволим запугать нас.
Все его одобряют, что меня не удивляет, так как я знаю тайные мотивы каждого. Но меня удивляет упрямство Барсака. Почему он не воспользуется этим случаем, чтобы прервать бесполезное путешествие?!