Страница 15 из 77
— Поздравляю, — одобрил Барсак. — Лягушки — питательная вещь! Но послушайте, как квакают те, которых вы поймали. Очевидно, не хотят быть съеденными…
— Если только они не просят, чтобы им прислали короля![21] — рискнул я пошутить.
Не слишком остроумно, признаюсь. Но в трущобе сойдёт!..
Мы вернулись в лагерь. Сен-Берен переменил одежду, а Морилире зажарил плоды его охоты. Стол был накрыт, и мы ели с аппетитом: ведь мы проделали двадцать километров верхом.
Разумеется, мадемуазель Морна председательствовала. Она поистине была восхитительна. (Я это уже, кажется, говорил, но не боюсь повторений.) Простодушный, добрый ребёнок с милыми мальчишескими манерами, она установила среди нас полную непринуждённость.
— Дядюшка, — сказала она… (Итак, это всё-таки её дядя? Решено?). — Дядюшка воспитал меня, как мальчика, и сделал из меня мужчину. Пожалуйста, забудьте мой пол и рассматривайте меня как товарища.
Но это не помешало ей, говоря таким образом, адресовать капитану Марсенею одну из тех полуулыбок, которые ясно как день показывают, что у мальчиков такого сорта кокетство никогда не теряет своих прав.
Мы выпили кофе, а потом, растянувшись на высоких травах в тени пальм, предались сладостному отдыху.
Отправление было назначено, как я уже говорил, в пять часов; но, когда понадобилось собрать конвой, оказалось, что он вышел в тираж, если осмелюсь употребить такое выражение.
Напрасно Морилире, когда пришло время, приказывал своим людям приготовиться. К нашему большому удивлению, они отказались, крича все разом, что они не видели луны, что они не отправятся до тех пор, пока не увидят луну!
Мы были ошеломлены, но учёный господин Тассен разъяснил нам эту тайну.
— Я знаю, что это такое, — сказал он. — Все исследователи рассказывали об этом в путевых отчётах. Когда месяц молодой, — а ему в этот вечер только двое суток, — негры обычно говорят: «Это плохой знак. Никто не видел луну. Дорога будет плохая».
— Иоо! Иоо! (Да! Да!) — шумно согласились погонщики и носильщики, столпившиеся вокруг нас, которым Морилире перевёл слова учёного географа. — Каро! Каро! (Луна! Луна!)
Стало ясно, что если наш спутник будет продолжать отказывать в своём появлении, эти упрямцы не согласятся отправиться. А было ещё светло, и небо покрывали тучи.
Негры упорствовали, и, быть может, мы оставались бы на том же месте ещё долго, если бы около шести часов бледный серп луны не показался среди двух тучек. Чёрные испустили радостные крики.
— Аллах та тула кенде, каро кутайе! — восклицали они, ударяя себя по лбу правой рукой. (Господь мне послал здоровье: я вижу новый месяц!)
Без всяких затруднений колонна двинулась.
Но мы потеряли два часа, и вечерний переход был, таким образом, сокращён.
Около девяти часов остановились в густом лесу и раскинули палатки. Впрочем, местность была не совсем пустынна. Направо от дороги стояла покинутая туземная хижина, а слева виднелась другая — обитаемая.
Капитан Марсеней посетил первую и, найдя, что она достаточно пригодна, предложил мадемуазель Морна устроиться в ней на ночь. Она согласилась и исчезла в этом неожиданном отеле.
Но не прошло и десяти минут, как послышались громкие крики. Мы прибежали и нашли её стоящей перед хижиной; она показывала на пол жестом отвращения.
— Что это? — спрашивала она.
Это были бесчисленные белые черви. Они вышли из земли и ползали по ней в таком изумительном количестве, что почва как будто волновалась.
— Подумайте, господа, — сказала мадемуазель Морна, — как я перепугалась, почувствовав их холодное прикосновение к моему лицу, рукам! Я их нашла везде, даже в карманах! Я стала отряхиваться, и они градом падали с моей одежды. Пффф… Скверные твари!
Тем временем прибежал Сен-Берен. Он без труда нашёл слово, чтобы охарактеризовать положение.
— Эх! — вскричал он с сияющим лицом. — Да ведь это червяки!
И это, действительно, были червяки, уж он-то в этом разбирается, господин де Сен-Берен!
Он наклонился, чтобы набрать их про запас.
— Твой в них не нуждается, — сказал Тонгане. — Много их на дороге. Они много скверные, везде попадаться. Невозможно все задавить.
Это обещает нам хорошие ночлеги! А туземцы, как они свыклись с этими легионами червей? Без сомнения, я подумал об этом вслух.
— Кушать их, мусье, — сказал Тонгане. — Вкусно!
Мадемуазель Морна, не обладавшая простыми вкусами обитателей этих краёв, собирается попросту устроиться в одной из палаток, когда Морилире сообщает ей, что молодая негритянка, служанка земледельца-негра, которого нет дома, предлагает ей гостеприимство в чистой хижине, где даже есть — невероятная вещь! — настоящая европейская кушетка.
Мадемуазель Морна принимает предложение, и мы торжественно провожаем её в новое жилище. Служанка нас ждёт. Она стоит возле одного из деревьев карите, о которых я уже говорил.
Это девочка среднего роста, лет пятнадцати. Она совсем недурна. Так как на ней нет никакой другой одежды, кроме простого листка, который, очевидно, не куплен «и в „Лувре“[22], ни в «Дешёвой распродаже», но «быть может, у весны», как тонко заметил Сен-Берен, то она походит на красивую статую из чёрного мрамора.
В данное время статуя очень занята тем, что собирает что-то в листве карите.
— Она собирает гусениц, которых выдавит, высушит и из которых — только не пугайтесь! — сделает соус, — объяснил доктор Шатонней, блестящий знаток негритянской кухни. — Эти гусеницы называются «сетомбо». Это единственно съедобные, и, кажется, у них приятный вкус.
— Верно, — подтверждает Морилире. — Их вкусные! Миленькая негритянка, завидев нас, идёт навстречу. К нашему большому удивлению, она говорит на довольно правильном французском языке.
— Я, — обращается она к мадемуазель Морна, — воспитана во французской школе, служила у белой женщины, жены офицера, вернулась в деревню во время большой битвы и попала в плен. Умею делать постель, как белые. Ты будешь довольна.
Она ласково берет за руку мадемуазель Морна и увлекает в хижину. Мы возвращаемся, довольные, что наша компаньонка хорошо устроилась. Но час сна ещё не пришёл ни для неё, ни для нас.
Не прошло и получаса, как мадемуазель Морна зовёт нас на помощь. Мы бежим и при свете факелов видим неожиданное зрелище. На земле, у порога хижины, распростёрта маленькая чёрная служанка. Её спина исполосована красными рубцами. Несчастная отчаянно рыдает. Перед ней стоит, защищая её, мадемуазель Морна, — она великолепна, когда гневается, — а в пяти шагах ужасный негр строит отвратительные гримасы, держа в руке палку.
Мы спрашиваем объяснений.
— Представьте себе, — говорит мадемуазель Морна, — я только что легла в постель. Малик, так зовут маленькую негритянку, — хорошенькое имя, не правда ли, оно напоминает о Бретани? — Малик обмахивала меня, и я начала засыпать. И вот этот зверь, её хозяин, внезапно вернулся. Увидев меня, он пришёл в ярость, потащил бедное дитя и принялся избивать, чтобы научить её, как водить белых в его хижину.
— Хорошенькие нравы! — ворчит Бодръер.
Он прав, этот весёлый Бодрьер! Но он неправ, когда, злоупотребляя положением, принимает ораторскую позу и разражается следующим изумительным обращением:
— Вот они, господа, эти варварские народности, которых вам угодно превратить в миролюбивых избирателей!
Очевидно, он воображает себя на трибуне. Барсак вздрагивает, точно его укусила муха. Он выпрямляется и сухо отвечает:
— Обращайтесь к тем, кто никогда не видел, как француз бьёт женщину!
Он тоже прав, господин Барсак!
Неужели нам придётся присутствовать при состязании в красноречии? Нет: Бодрьер не отвечает. Барсак повёртывается к негру с палкой.
— Эта малютка тебя покинет, — говорит он. — Мы уведём её с собой.
Негр протестует: негритянка его невольница. Он за неё заплатил. Неужели мы будем терять время, доказывая ему, что рабство запрещено на французской территории? Он всё равно не поймёт. Нравы преобразуются законами не в один день.
21
Намёк на басню Лафонтена: «Лягушки, просящие царя» На русский язык переведена И. А. Крыловым.
22
Лувр — название одного из богатых парижских магазинов.