Страница 4 из 20
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Море стоит низко. Отлив тихо плещет у подножия отмели Самобрив. Между скалами блестят большие лужи морской воды. Гремит, блестит, точно полированное черное дерево. Ходить приходится по слизистым водорослям, пузырьки которых лопаются под ногами, выбрасывая маленькие струйки прозрачного сока. Надо быть осторожным, иначе легко упасть и ушибиться о камни.
Какое огромное количество разных моллюсков можно встретить на этой отмели! Тут бесконечное разнообразие всевозможных раковин и в особенности устриц.
Полдюжины самых прекрасных из них спрятались под морскими растениями. Впрочем, виноват, я ошибся: здесь их всего пять. Шестое место пусто!
Вот теперь эти устрицы раскрываются под лучами солнца, чтобы подышать свежим морским ветерком. В то же время раздается звук жалобной песни, точно покаянный стих.
Створки моллюсков медленно раскрылись. Среди их прозрачных бахромок обрисовывается несколько лиц, которые очень легко узнать. Одно из них принадлежит Ратону, отцу, философу, мудрецу, умеющему мириться с жизнью во всех ее разнообразных видах.
«Конечно, — думает он, — поживши в образе крысы, снова обратиться в мягкотелое — не особенно приятно! Но надо быть благоразумным и смотреть на все философски!»
Во второй раковине гримасничает недовольное лицо, глаза которого мечут молнии. Тщетно пытается оно выскочить из своей скорлупы. Это — госпожа Ратонна, и она говорит:
— Быть запертой в этой перламутровой тюрьме, мне, занимавшей первое место в нашем городе Ратополис! Мне, которая дойдя до фазы человека, была бы знатной дамой, может быть, принцессой!.. Ах, этот негодяй Гордафур!
В третьей раковине виднелось глуповатое лицо кузена Ратэ, добродушного дурачка, немного трусливого, который настораживает уши при малейшем шуме, точно заяц. Надо вам сказать, что он усердно ухаживал за своей кузиной. Однако, как известно, Ратина любила другого и Ратэ безумно ревновал к этому другому.
— Ах! — стонал он, — какая горька участь! Когда я был крысой, я по крайней мере мог бегать, удирать, прятаться, избегать кошек и крысоловок! Здесь же достаточно, чтобы меня выловили вместе с дюжиной подобных мне, — и жестокий нож грубо раскроет меня, затем мне придется красоваться на столе какого-нибудь богача… Меня проглотят, быть может, даже живьем!..
В четвертой раковине пребывал повар Рата, господин, очень гордившийся своими кулинарными талантами, очень чванившийся своим умением.
— Негодный Гордафур! — кричал он. — Если мне когда-нибудь удастся захватить его в одну руку, — я сверну ему шею другой! Я, Рата, который приготовлял такие прекрасные блюда, что некоторые даже запомнили мое имя, должен теперь торчать здесь, вклеенным между двумя скорлупками! А моя жена Ратанна…
— Я здесь! — ответил голос из пятой раковины, — Не огорчайся, мой бедный Рата! Если я не могу приблизиться к тебе, — я все же здесь, возле тебя! А когда ты снова поднимешься по ступеням совершенства, — мы поднимемся вместе!
Добрая Ратанна! Толстая пышка, очень простодушная, очень скромная, нежно любящая своего мужа и, подобно ему, искренно преданная своим хозяевам.
Затем печальная песня зазвучала снова, точно похоронная жалоба. Несколько сотен несчастных устриц, также ожидавших своего освобождения, присоединились к этому жалобному концерту. Это могло надорвать любое сердце. И насколько усилилось бы горе Ратона-отца, и Ратонны-матери, если бы они узнали, что их дочери уже не было возле них!
Внезапно все стихло. Створки раковин снова затворились.
На берегу появился Гордафур, одетый в свой длинный плащ волшебника, с головой, покрытой традиционным колпаком, со злым лицом. Рядом с ним шел пышно разодетый принц Киссадор. Трудно представить, до какой степени этот господин был влюблен в самого себя и как он забавно ломался, чтобы казаться более интересным.
— Где мы? — спросил он.
— На отмели Самобрив, мой принц, — ответил льстиво Гордафур.
— А эта семья Ратон?..
— Все на том же месте, куда я ее посадил, чтобы угодить вам!
— Ах, Гордафур! — ответил принц, закручивая усы, — какая красавица эта малютка Ратина! Я положительно очарован ею! Необходимо, чтобы она стала моей женой. Я плачу тебе щедро за твои услуги, и если ты не сумеешь услужить мне, — берегись!..
— Принц, — ответил Гордафур, — если я сумел превратить всю эту семью крыс в моллюсков, прежде чем у меня отняли мою власть, я не мог бы сделать из них людей, — вы это отлично знаете!
— Да, знаю, Гордафур; это-то и бесит меня!..
Оба вышли на отмель в ту самую минуту, когда еще два человека показались на противоположном конце ее. Это были фея Фирмента и молодой Ратин. Этот последний прижал к сердцу двустворчатую раковину, скрывавшую его невесту.
Внезапно они заметили принца и волшебника.
— Гордафур, — сказала фея, — зачем ты пришел сюда? Ты снова задумал какой-нибудь преступный план?
— Фея Фирмента, — возразил принц Киссадор, — ты знаешь, что я без ума от этой восхитительной Ратины, хотя она настолько неблагоразумна, что отталкивает человека с такой наружностью и положением, как я, и который с таким нетерпением ждет часа, когда ты обратишь ее в молодую девушку…
— Когда я обращу ее в молодую девушку, — это будет для того, чтобы она могла сделаться женой того, кого она предпочитает, — ответила Фирмента.
— Этого невежи, — возразил принц, — этого Ратина, из которого Гордафуру нетрудно будет сделать осла, после того как я вытяну ему хорошенько уши!
При этом оскорблении молодой человек вздрогнул от ярости; он уже собирался броситься на принца и наказать его за дерзость, когда фея схватила его за руку.
— Сдержи свой гнев, — приказала она. — Теперь не время мстить, а оскорбления принца в один прекрасный день обратятся против него же. Сделай то, что тебе надо сделать, и уйдем отсюда.
Ратин повиновался и, прижав в последний раз к губам драгоценную устрицу, положил ее среди остальных членов ее семьи. Почти сейчас же начался прилив, волны постепенно стали закрывать отмель Самобрив, вода дошла до высоких прибрежных скал, — и все исчезло под поверхностью широкого моря, сливавшегося на горизонте с небом.