Страница 92 из 149
— Да ну на фиг. Лучше в кулинарии пару табака возьмем. А водочка найдется…
— И как тебе? — Марина выжидательно смотрела на подругу. От водки глаза ее замаслились, щеки пылали. Да пожалуй с двух-то рюмашек оно вроде и не должно бы так.
— Это ты насчет похода к Родиону твоему? Ничего, халтурку вот легкую срубила себе.
— Что? Какую еще халтурку?
— Уколы ставить звал. — Марина вздрогнула, и это тоже не ускользнуло от внимания Лады. — По полтора рубля обещал. Это ж в месяц сорок пять выходит. И от работы моей два шага. Я согласилась.
Марина налила по третьей. Рука ее дрожала, и несколько капель пролилось на клеенку.
— Уколы… — с запинкой произнесла она и решительно поднесла рюмку ко рту.
Продышавшись, с остервенением спросила:
— И не противно тебе будет сморчка поганого обслуживать?
— Ты ж обслуживаешь… Хотя у тебя интерес, конечно… — Марина дернула горлом. Лада выдержала паузу и продолжила:
— А мне он таким уж поганым не показался. Дедок как дедок. Ну, с прибабахом, конечно, ну да все такими будем, коли раньше не помрем.
— Дедок как дедок, говоришь?! — взвизгнула Марина. — Да это ж гад, изверг, хуже Гитлера! Еще до войны в НКВД конфискованным имуществом занимался. В блокаду — не знаю, мародерствовал, наверное, квартиры выморочные грабил, казенным мандатом прикрываясь, или еще что, только именно в те годы и начал живопись собирать. И после войны по дешевке скупал добро — трофейное или у бедствующих, голодных. А то и вовсе даром получал. Возьмет якобы на комиссию, а продавца или арестуют очень вовремя, или бандиты зарежут. — Голос ее понемногу крепчал.
Несло, как с горы на санках. — Что-то продавал с выгодой, клиентуру постоянную завел из военных, ученых, артистов — тогда тоже состоятельные люди были. А что приглянется — себе оставлял. Собиратель! Жена его первая в бомбежку погибла, так он на искусствоведше из Русского музея женился, та его уму-разуму учила.
— Тетка твоя, что ли?
— Нет, тетя потом была. А искусствоведша та лет через пять после свадьбы погибла. Очень как-то странно погибла — под машину попала, на пустом проспекте, в три часа ночи. Много знала, наверное…
— Это все он тебе рассказал? — с нехорошей улыбкой спросила Лада.
— Нет, конечно. Тетя в больнице, перед самой смертью. Она ведь знаешь, отчего умерла? Рыбой отравилась. Три дня в судорогах билась без сознания, только в последний денек ненадолго в себя пришла, а тут как раз я у койки дежурила…
Так вот, она точно знала, что это муж ее со свету сжил. Не ладили они в последние годы, она как-то пригрозила, что сообщит обо всех его подвигах куда надо. Ну он тогда ее задобрил подарком дорогим, а через неделю — приступ, «скорая»… После похорон он меня первое время и знать не хотел, а как здоровье сдавать начало, вызвонил, чтобы я, значит, его обихаживала. И намекнул — наследников, мол, кроме тебя, не имеется, но коли недоволен твоей службой буду, государству все отпишу. Тем до сих пор и помыкает сволочь. Сначала раз или два в неделю заходила, а теперь вот каждый день приходится. Пашешь на него, а сама думаешь — сдох бы ты поскорее!
— Давно? — спросила Лада, подливая Марине водочки.
— Что давно?
— Давно мысли такие одолевают?
— Да уж восемь лет как, с самой теткиной смерти. Я его и раньше-то не любила. Ни разу ничем не пособил, даже словом добрым, а ведь как бедствовала иногда — хоть в петлю лезь. А я, ж его родная племянница, не тети Риммина.
Остальная родня наша в Пермской области в колхозе век доживает. Только он в люди выбился, да я вот. — Она горько усмехнулась. — Супружника питерского студенточкой по пьяному делу подцепила, врачишку, блядуна хренова, через то сама ленинградкой стала… — Марина хлебнула водки, закусывать не стала, а вместо этого попросила:
— Дай-ка закурить.
Затянулась неумело, раскашлялась, водички попила и с новой силой продолжила:
— Знаешь, а я ведь давно уже все продумала. Ему стимуляторы сердечные прописаны. Таблетки, а раз в сутки — укол. Кокарбоксилаза и ноль-один процентный атропин… Но если резко дозу увеличить или концентрацию, сердечко-то и зайдется, лопнет. И все, никаких следов.
— Нет человека — нет проблемы, — задумчиво произнесла Лада. — Ну, и зачем дело стало, раз никаких следов?
— Да я уж сколько раз собиралась! Неделями не спала, все переживала, представляла себе, как я его… Ампулу нужную раздобыла, раз даже в шприц закачала. Но не могу… понимаешь, не могу своей рукой, вот так вот, хладнокровно. Сколько себя ни заставляла — не могу, и все!
Она резко повела рукой и смахнула со стола тарелку с остатками сыра. Упав на мягкий линолеум, тарелка не разбилась. Поднимать ее никто не стал.
— Одним я теперь желанием живу, и грежу им, и брежу… Вот если бы только кто-нибудь… Я бы все отдала…
Она замолчала и, закрыв лицо руками, расплакалась. Лада не шелохнулась.
Отрыдавшись, Марина подняла голову и робко, выжидательно посмотрела на подругу.
Та молчала. Пауза была мучительной. И когда Марина почувствовала, что сейчас сойдет с ума. Лада тихо, отчетливо выговаривая каждый слог, произнесла:
— Все — это что конкретно?
— Я бы… я бы… и тысячи не пожалела, — задыхаясь, прохрипела Марина.
Лада поднялась, медленно подошла к Марине, придвинула табуретку и села рядом, положив ей руку на плечо. Марина закрыла глаза.
— Тысячи? — ласково переспросила Лада. — Тысячи рублей, я правильно поняла?
— Марина чуть наклонила голову. И тут Ладины железные пальчики впились ей в плечо, попав в какую-то болезненную точку. Марина вскрикнула, но хватка не ослабла. — Нет, дорогуша, тысячу ты мне за один этот разговор наш заплатишь, потому что за пустой базар отвечать надо.
Марина закивала, как китайский болванчик. В это мгновение она готова была согласиться на все, лишь бы ушла боль. Но боль уменьшилась лишь на чуть-чуть.
— Жду три дня. Если во вторник к вечеру вот на этом столе кусок лежать не будет, без ушей останешься. Я не шучу.
— Да, — пролепетала Марина побелевшими губами.
Беспощадные пальцы разжались еще на миллиметр, и Марина смогла глотнуть немного воздуха.