Страница 61 из 68
— Уволился по собственному желанию через год.
— Наводили справки, насколько хорошо справлялся со своими обязанностями кандидат наук Ланский?
— На что вы намекаете? — насупился Урса.
— Я же вам говорю: это не тот человек!
— А вы знаете, что этот самый “не тот человек” помимо сравнения ваших отпечатков попросил узнать, нет числится ли в нашей картотеке женщины с красной родинкой в виде треугольника под левой грудью!
— Ну и что тут удивительного?! — не сдаюсь я. — Подумаешь, родинка! Он осмотрел меня всю, пока я была без сознания! Даже пятки!
— Евфросиния Павловна, — вкрадчиво обратился Урса, — разрешите вам задать несколько вопросов личного характера.
— Пожалуйста!
— Где и как вы узнали о пациенте доктора Ланского, суициднике по кличке Байрон?
— В клубе “Голубой фламинго”, — не почувствовав подвоха, ответила я.
— Прекрасно… А скажите, дорогая Фло, что вы делали в этом клубе?
— Следила за Ланским, дорогой Уральский Самоцвет.
— Прекрасно… А в какой одежде вы посетили этот самый клуб для мужчин?
— Я была в мужской одежде, но только потому, что следила за Ланским давно и должна была регулярно менять свой облик! Там я встретила своих пациентов. Амадей сказал мне, кто был с Ланским, и рассказал, как найти квартиру Байрона.
— А зачем вам нужна была квартира этого самого Байрона?
— Потому что он суицидник! И Глистин был суи-цидник. Глистин говорил мне, что по договору должен выпрыгнуть из окна на рассвете! По договору, понимаете?
— Евфросиния Павловна, что бы вы посоветовали, расскажи я вам историю женщины, которая следит за своим бывшим любовником, посещая для этого гей-клуб в мужской одежде? Что она, ради проникновения в его квартиру, изображает повешение на люстре?
— Ничего не выйдет! — Я вскочила и прошлась мимо Урсы, размахивая перед его лицом указательным пальцем. — Ничего из ваших предположений не выйдет, потому что этот Ланский, который потерял сегодня документы, он — гомосексуалист! Не мог человек стать за пять лет принципиальным гомиком!
— Я вас умоляю! — закатил глаза Урса. — Ну зачем вы сюда еще и сексуальную ориентацию приплели?
— Как это — зачем? — взвилась я. — Мужчина, которого я помню как прекрасного любовника и ценителя женщин, не может вдруг превратиться в гомосексуалиста!
— Я раньше тоже думал, что дипломированный психиатр не пойдет переодетым в клуб для мужчин, — парирует Урса.
— Так это же для дела! Это для конспирации, понимаете?!
— А я что говорю? — снисходительно кивает Кохан. — Достали вы мужика своими приставаниями и желанием возврата старой любви, он и прикинулся перед вами голубым.
— С вами невозможно разговаривать!
— Остыньте. Пойдемте на кухню — посмотрим, что приготовила ваша мама. О! — принюхивается он с порога. — Голубцы!
— Опять голубцы, — тяжко вздохнула я, вспомнив чудную курицу Клавы.
— Вы можете не есть. Садитесь и слушайте. В карманах обеих жен Богдана Халея я обнаружил сильнодействующее снотворное двух видов. Соответственно, отравлены они были именно этими препаратами, добавленными в больших дозах в коньяк, — то есть они отравили друг друга. И я подозреваю, что тут не было никакого сговора, просто бабушки сели выпить-закусить, одна решила избавиться от другой, а другая… В общем, здесь все понятно. Вы только прочувствуйте, дорогая Фло, иронию данного смертельного случая. Две жены одного и того же человека — молодая и старая — спонтанно решили отравить друг друга! — Урса ставит на стол огромное блюдо с десятком голубцов и сладострастно его обнюхивает. — Чувствуете запах интриги? Нет? А ваша мама передала мне в подробностях последний ваш с бабушками разговор в ее квартире.
— Она могла что-нибудь напутать, она в конце сильно рассердилась и была совершенно не в себе, — предупреждаю я.
— Да. Я знаю. — Урса, к моему ужасу, засунул в рот целый голубец и, закрыв глаза, начал пережевывать. Шумно проглотив его, он удовлетворенно вздохнул и заметил: — Я знаю, что старушки хотели от вас за подаренную собственность.
— Ерунда все это, не слушайте маму — она…
— Она на редкость разумный человек, — перебил Урса. — И я уверен, что она не станет переодеваться в мужскую одежду, чтобы проследить за кем-то в клубе для геев. Ей такое просто в голову не придет. Чувствуете пронзительную чистоту помыслов вашей мамы?
— Чувствую, — кивнула я и стала ждать, пока Урса прожует и проглотит следующий голубец.
— Аквиния хотела, чтобы вы нашли ожерелье, а Анна, чтобы вы нашли убийцу Халея и сдали его правосудию. Так?
— Почти. Аквиния думала, что…
— Не будем останавливаться на деталях, — опять перебил Урса. — Важно, что они обе знали о вас нечто такое!..
— Они обе все знали и про ожерелье, и кто убил Богдана. Они сами мне сказали. По секрету. Тайком друг от друга. Анна попросила не искать бриллианты, а Аквиния предупредила, чтобы у меня и в мыслях не было искать убийцу, иначе всем будет плохо.
— Благодарю вас, драгоценная моя Фло, — пропел Урса и поднес ко рту голубец.
— Стойте! — остановила я его. — За что это вы с такой самонадеянностью меня благодарите?
— Вы только что помогли мне раскрыть преступление.
— Как это? — Видя, что Урса опять поднял вилку с нацепленным голубцом, я схватила его за руку. — Какое преступление? Вы только что сказали, что старушки отравили друг друга!
— Вы помогли мне раскрыть убийство Богдана Халея.
От неожиданности я отпустила руку Урсы, он тут же засунул в рот заготовленный голубец. Стекающий по подбородку соус Урса с осторожным благородством промокнул вышитой салфеткой.
— Эти салфетки вышивала Аквиния! — злорадно заметила я.
Он только кивнул, выражая восторг глазами.
— Я могу рассказать, как все было, — предложил Урса, завершив процесс заглатывания.
— Представляю!..
— Аквиния в подзорную трубу видела в тот вечер в квартире Халея его дочь Людмилу Камарину и вашу маму. Вот и вся история.
— Что это значит?
— Она видела, как Людмила Богдановна убила своего отца.
— Чушь! Что вы сейчас сказали о моей маме?
— Ваша мама тоже заходила сюда в тот вечер, после Людмилы Камариной.
— Неправда, — прошептала я.
— Она мне сама сказала. Она пришла поговорить с ним, чтобы старик оставил в покое вас, ее дочь.
— Я не хочу с вами больше разговаривать!
— А вы не разговаривайте — вы слушайте. Она пришла, когда Халей уже был убит. Я ей верю. Значит, его убила Людмила Камарина, которая пришла перед вашей мамой.
— Да оставьте вы в покое Люсю!
— Она мне сама сказала, что была здесь, — объявил Урса, и я захлебнулась на вздохе. — А что тут странного? — поинтересовался Кохан. — Он испортил жизнь ее матери. И потом, вы же сами говорили: редкий случай параноидальной шизофрении. Теперь что получается? Получается, что Аквиния, видевшая в тот вечер Люсю, которая помолвлена с ее младшим сыном, не хотела, чтобы вы искали убийцу Богдана. Она попросила вас найти для будущей невестки бриллианты. И почему, спрашивается, вас? Потому что видела, как после Люси в квартиру приходила ваша мама!
— А по… А по-по-чему тогда Анна не хотела, чтобы я искала бриллианты? — тряслась я на стуле.
— Замерзли? — проявляет участие Урса. — Я вам говорил не ходить в легком платьице! Зима на дворе. А потому Анна не хотела искать бриллианты, что они уже давно были у нее!
— Ка-как эт-т-то?
— Очень просто. Ваша мама — человек категорически справедливый и суеверный к тому же — отдала ожерелье единственному, с ее точки зрения, имеющему на это право человеку. Людмиле Богдановне!
— Урса Венедиктович, вы — гений! — заявляет моя мама, входя на кухню. — Ничего, что я немного послушала в коридоре? Я вам принесла кетчуп. Вы говорили, что любите голубцы с кетчупом, и я подумала, как он там их ест?
— Мама! — Сидя, я обхватила ее и прижала к себе. — Что это значит? Ты взяла из квартиры Богдана это ожерелье?! Я не верю…
— И правильно делаешь, Фросик, что не веришь. Но какая потрясающая интуиция у этого мужчины! Я вас боготворю, Урса Бенедиктович!