Страница 52 из 68
Расставание
Три года безоблачного счастья. Три года полного взаимопонимания и ежедневного секса. Я называл ее прекрасной Анной, она меня — оттаявшим динозавром. Знаешь, меня всегда интересовало, бывает ли женщина абсолютно счастлива? Теперь я знаю — нет. Даже в абсолютном счастье она выискивает возможности побега. Я заметил, что Анна стала нервничать, она выдумывала разные предлоги, чтобы уговорить меня съездить за границу. Что ей не давало покоя? Оказалось — деньги. После особенно настойчивых расспросов Анна стала меня уверять, что ее отъезд — всего на несколько дней, и три-четыре подписи под документами у нотариуса обеспечат перевод оставшихся денег Ринке на ее счет. Я описывал ей ужасы ареста и бессмысленность подобных действий — деньгами со швейцарского вклада мы все равно не сможем воспользоваться, зачем же рисковать?!
“Это сейчас не сможем, а когда-нибудь все изменится, границ не станет, мы сядем в автомобиль и отправимся в путешествие по Европе!”
Сознаюсь, тогда я в это не верил. Моя жена оказалась более прозорливой в политике. Как и в бизнесе. Я смотрел в ее ускользающие глаза и понимал, что все это от скуки. Ей хотелось царствовать, повелевать, капризничать, приказывать, а приходилось кухарить, стирать, воспитывать, уговаривать и считать деньги.
Случайно я узнал, что она оставила в месткоме театра, в котором устроилась работать, заявление на туристическую поездку в Югославию. Я перерыл все в доме, потом съездил на дачу и нашел чемодан с заготовленными вещами — белое платье с жабо, синее болеро… Еще там был парик из седых волос, тюбики с жидкой кожей, трость Матильды и множество баночек с оттеняющими кремами, с выгравированной на крышках наклонной V.
Вечером, приведя дочку из детского сада, я выкрутил пробки, объяснив Лу-Синь, что сейчас придет мама, и мы будем играть в прятки.
Когда Анна вошла в квартиру и дошла до большой комнаты, щелкая по пути выключателями и громко объявляя, что нет света, я уже сидел в кресле — вот здесь, в этом самом кресле — и мне оставалось только подвинуть заранее приготовленную свечу, чтобы она слегка осветила подготовленный маскарад. Анна застыла в дверях, глухо вскрикнула. Я медленно поднялся и произнес дребезжащим старушечьим голосом выстраданный монолог. Я говорил от имени Матильды Ринке, я спрашивал, все ли удалось моей предприимчивой компаньонке и довольна ли она своей жизнью — не снятся ли кошмары по ночам? Я постукивал в пол тростью и тряс пыльными буклями на голове, я задыхался в приступах старческого кашля и хрипел, как престарелая лошадь в каменоломне. Анна закричала дурным голосом и упала на пол.
Я не ожидал такого результата моего маскарада. Если бы она подошла поближе, она бы заметила, что платье с жабо сзади разорвано — иначе его бы не удалось натянуть спереди, а спина голая (я вообще был голый, с продетыми кое-как в рукава платья руками); что болеро только наброшено на плечи — не пролезло в плечах; что под париком у меня на щеках проступает вчерашняя щетина, стоял я в одних носках — не могло быть и речи, чтобы надеть башмаки Матильды.
Я включил свет, привел в чувство жену, срывая с себя куски уже изрядно надоевшего мне авантюризма. Я любил Анну и смог тогда ее рассмешить, и вот она уже хохочет над рваным платьем — я уношу ее в спальню и спотыкаюсь по дороге о странный взгляд моей маленькой дочери. Мы совсем о ней забыли.
Все изменилось после моего представления. Анна стала отстраняться постепенно, хотя о путешествии за границу больше не говорила ни слова. Иногда я ловил на себе ее испытующий взгляд, кажется, она хотела что-то рассказать, чтобы проститься, то есть простить саму себя — отметь это слово потом жирным шрифтом. Но так и не посмела. Мы развелись через пять лет.
Фло, когда ты будешь печатать это, не указывай фамилию ее первого мужа — я уже не могу стереть на пленке.
Моя Анна-бель ускользнула, я отпустил ее, как птичку из раскрытой ладони, не потревожив и перышка. Надеюсь, дочь не будет ничего выяснять. Последнюю фразу не нужно печатать.
Люся здорова!
В пять утра на улице темень и тишина.
А может быть, это пять вечера? Сколько я спала?
Кое-как взбодрив себя чашкой кофе, я звоню маме и говорю, что готова до работы заехать в квартиру Аквинии.
— Хорошо, что ты позвонила. Я прослушала “Анну-бель”. Я плакала ночью. Нам нужно поговорить.
— Отлично. Если ты уже все прослушала, скажи, пожалуйста, фамилию ее первого мужа — я совсем не помню.
— Тебе нужна фамилия первого мужа Анны?
— Ну да, именно это я и прошу!
— Не кричи на меня, я перематываю пленку.
— Я не кричу.
— Вот и не кричи!.. “Помощник посла товарищ Камарин”. Ты слышишь, как Богдан это говорит?
— Пропади я пропадом!
— Что ты сказала?
— Я ужаснулась собственной глупости.
— Это как понимать. Ты приедешь открыть квартиру Аквинии или нет?
— Еду.
Собираясь, я подумала, что на листке записан и номер телефона этой квартиры. Я сняла трубку. После десятого длинного гудка положила ее обратно. Набрала номер Лумумбы.
— Люся познакомилась с Амадеем, теперь они вместе ходят в мужской клуб и стреляют ворон, — сообщила я в ответ на ее бормотание.
— Это как понимать? — интересуется сонным голосом Лумумба. — Он уже воспринимает винтовку с оптическим прицелом, как условное определение отсугствующего у него фетиша?..
— Я звоню сказать, что Люся здорова. При чем здесь винтовка! Она здорова, ей больше не нужно лечиться.
— Не кричи так громко, — попросила Лумумба. — Я поняла: Люся здорова. Очень приятное известие в пять утра. Кстати, ночью мне звонил Амадей, он передал для тебя сообщение. Сейчас найду. Что-то о Пушкине… А! Вот, нашла. О Байроне. “Байрон живет на Новаторах во второй от “Казахстана” башне, третий подъезд, окно на втором этаже заколочено фанерой, на фанере снаружи написано изречение на латыни. Ты слушаешь? “Патер сив натюра прима”. В связи со всем этим хочу узнать, как ты себя чувствуешь, Фло?
— Я плохо сплю. У меня начались видения, поэтому нужно срочно узнать, родился ли у Аквинии Прекрасной правнук сегодня ночью.
— Если хочешь, — зевнула на том конце трубки Лумумба, — я могу позвонить в роддом. Если ты хочешь. Если тебе это поможет. Ты же знаешь, как важно узнать, что все в мире закономерно, все можно просчитать и объяснить любое непонятное явление.
— Ты не можешь ничего узнать. Роды проходили в Америке. Я сама не знаю, где. Но ты права, теперь я понимаю, насколько это важно — знать все о мелочах.
— Малейшие детали, да? — ласково объясняет мне Лумумба. — На любой поставленный вопрос нужно иметь конкретный ответ. Нельзя говорить: “не знаю”, “не понимаю”.
— К чему ты клонишь?
— у тебя налицо начальные признаки параноидальной шизофрении. Поздравляю.
— Спасибо.
Я положила трубку.