Страница 31 из 68
— Большая будет? — в третий раз погромче спросил сторож, и я очнулась.
— Большая?..
— Урна, спрашиваю, большая будет?
— Урна?.. А, нет, я не привезла урну, у меня другое поручение.
— И хорошо, что не привезли. Я уж думал — все, померла бабка Аквиния. В прошлом месяце только вот чек прислала из Америки в нашу казацкую управу, а я не успел еще ограду на эти деньги поставить. Да что поставить — заказать не успел! Не было вокруг этой могилы никогда ограды, а тут она вдруг написала, что деньги на оградку.
— Она каждый месяц присылает чеки из Америки? — удивилась я.
— Нет. Не каждый. По два раза в год, но денег не жалеет. А потому как знает: попросит оградку — будет ей оградка. И урну закопаем по всем правилам, она знает… Да тут все такие лежат, полтора метра над родительской могилкой — вот и вся их земля русская. Кто в Австралии, кто в Германии мается, а у нас атаман исполнительный очень в этом деле. Он говорит, что у человека всего-то и есть в жизни — дети да родные могилы… За такие деньги почему не проследить…
— Мне нужна лопата.
— А говорили — не привезли урну! — вроде даже обиделся сторож.
— Я другое кое-что закопать хочу.
— Здеся?! — не поверил он и огляделся. — Здеся ничего другого закапывать нельзя.
Объяснить, что именно мне требуется, было совершенно невозможно. Минут через тридцать после бесплодных переговоров, предложения денег (отказался) я попросила привести меня на могилку любого другого Халея, только побыстрей, потому что уже смеркается. Такая моя просьба имела неожиданные последствия. Меня… арестовали!
Пришли два усатых красавца в странной форме, сапогах с высокими блестящими голенищами, в высоких шапках и с саблями (!) на поясе, аккуратно взяли под руки и повели с кладбища, тактично уговаривая меня не кричать так громко: “а то, не дай Бог, участковый попадется по дороге, уж он-то заарестует так заарестует! Он у нас озабоченный дюже — второй месяц ищет вандалов, кто-то на кладбище повалил памятники и нагадил местами, так что не дергайтесь, дамочка!”
Расплата за бессмертие или сговор с дьяволом?
И я перестала дергаться. Привели меня славные казаки в огромную рубленую избу с рушниками по углам над иконами, с прибитой к двери серебряной подковкой, ткаными половиками метров по шесть длиной каждый, с двумя кроватями, украшенными высоченными горками из уменьшающихся кверху подушек и длинным деревянным столом, на одном углу которого стоял ноутбук новейшей системы, а на другом, пригорюнившись, сидел пышноволосый седой старик с молодым розовым лицом и лукавыми глазами.
— Вот, — показали на меня казаки, — хотела на могилке Халея раскопать ямку и положить туда чего-то.
— Это какого Халея? — заинтересовался седой, развернувшись и жадно меня оглядывая. — Того, который комсомольца зарубил на продразверстке?
Молодцы переглянулись. По их смущенному виду я поняла, что они совершенно не знают родословной славных Халеев и, скорее всего, плохо помнят, что такое продразверстка.
— Может, и того, — проявила я инициативу, подошла к столу, бросила на пол сумку и села на стул с высокой резной спинкой, — который на могилке терпел только белое дерево и имел племянника Богдана.
— Это какого Богдана? — прищурился старик. — Это китайца, что ли?
— Китайца, француза — какая разница. Он попросил меня об одолжении.
— Это о каком одолжении? — Старик из своих глаз сделал маленькие щелочки и сердито засопел. — На той могилке никаких одолжений делать нельзя, кроме как зарыть по распоряжению жены китайского Халея ее урну с прахом, когда она преставится! — Повернувшись в угол, старик быстро перекрестился.
Я начала было объяснять, что жена Богдана не была урожденной Халей, и поэтому кому как не самому Богдану решать, чего можно, а чего нельзя прятать в месте захоронения его предка.
— Тут ведь как получается, — улыбнулся старик, — кто платит деньги, тот и решает. — И вдруг добавил нарочито злым голосом: — Ну-ка, покажь документы!
Я подняла с пола и протянула ему сумку. Пусть пороется, получит удовольствие; в конце концов, после задержания полагается обыск.
— Хвораешь? — заинтересовался старик таблетками.
— Нет. Подсыпаю мужчинам в спиртное, чтобы заснули.
— А-а-а! — Он равнодушно пролистнул блокнот и отложил его в сторону. Взялся было за портмоне, сверкнул в мою сторону глазами, но открыть засомневался.
— Можете посмотреть — там у меня карточка страховая и визитки.
— Деловая ты дамочка, — подвел он итог, прочитав визитку. — Говори, чего зарыть хотела.
— Вечер уже, — покосилась я на окошко. — История моя длинная: пока все расскажу, ночь наступит. Родни здесь у меня нет, где тогда ночевать?
— Не беспокойся, ежели твой рассказ окажется удивительным, здеся переночуешь, в штабе. А вот если он мне совсем не пондравится, тогда, уж не обессудь, — в арестантской. Там, конечно, пожестче будет, но зато все удобства в одной комнате.
— Ладно, — махнула я рукой. — Сам напросился. Ну, слушай. Видишь этот блокнот? В нем все дело…
К середине моего увлекательного повествования в избу набилось человек двадцать народа. Женщины плакали. Я старалась ни на шаг не отступать от правды жизни, но пришлось назвать себя дочкой Богдана Халея, потому что если бы взялась еще и за объяснения собственных фобий и начала с нашей первой встречи, я бы не уехала из этого славного места никогда. Меня бы оставили силой и принудили по субботам выступать в клубе.
Итак, я вспомнила высказывание Лумумбы и уговорила себя расслабиться и получать удовольствие. Никогда еще не видела таких увлеченных и одновременно отрешенных лиц, даже двое детишек не проронили ни звука. Заветный блокнот был трепетно осмотрен всеми присутствующими особами женского пола, даже очень старой и неграмотной Акимовной, которую уговаривали не листать эту тетрадку, но Акимовна говорила, что тут грамоты не надо — в крови бесовская сила живет, ее-то она и решила исследовать.
После того как я закончила, в полнейшей тишине раздались шипение и скрежет, в четвертый раз из крошечного окошка часов высунулась забавная разноцветная птичка и кукукнула одиннадцать раз. Это несколько разрядило обстановку, люди задвигались; кто сразу же ушел, поняв, что интересного больше не будет; две женщины унесли заснувших упитанных детишек лет пяти-шести; за ними ушли несколько бабушек, одна покровительственно потрепала меня на прощание по плечу и кивнула на седого атамана: мол, не бойся, готовый он.
И действительно, атаман был совсем готовый. В начале повествования он еще подозрительно щурился и задавал, с его точки зрения, меткие разоблачительные вопросы: например, об “особых приметах у ныне покойного Богдана Халея”, и я честно отвечала, что особых врожденных примет не знаю, я его голым не мыла, но вот за правым ухом на голове сделана татуировка, из-за которой, вероятно, он и прослыл китайцем. Или: “Откуда этот Халей мог в точности знать, что повалил насмерть именно тридцать семь фашистов?” Я сказала, что Богдан был снайпером, за что и получил медаль, мог с большого расстояния попасть в монетку, он точно знал, куда стрелял.
За полночь остались самые стойкие исследователи человеческой души: атаман и старая Акимовна. Старуха подрядилась накормить меня дня на три вперед, для чего сноровисто метала на стол разные блюда, стараясь ничего не пропустить из обсуждаемого.
Из вопросов, которые мне задавали, я поняла, что одна треть аудитории сочла меня жертвой развратного отца, еще треть — расплатой Богдана за бессмертие — он вынужден был погубить юную душу и такой ценой выполнить договор с дьяволом. Я поинтересовалась, при чем здесь бессмертие, и узнала, что все кубанские Халеи похоронены “туточки”, на родине своих предков. Все, кроме Богдана, племянника храброго атамана Михаилы, зарывшего где-то неподалеку несметные сокровища своего деда, славного Агафона, и перебившего за идеи справедливости столько вражьей силы, что его даже большевики не тронули, дали умереть своей смертью, хоть и арестовывали трижды и пытали, но о сокровищах так ничего и не выведали. “Сколько?” — спросила я и, потрясенная, узнала, что на кладбище похоронены одиннадцать Халеев, включая двух новорожденных и двух незаконнорожденных, которые взяли фамилию славных отцов, не доказав свое право на это.