Страница 65 из 192
Молотов ответил, что единственным приемлемым способом сотрудничества является отношении трех правительств друг к другу как к равному, без желания навязать свою волю. Армия Крайова воюет с тылами Красной армии. Трумэн заявил, что его не интересует пропаганда. Напрасно. Автор этой книги помнит эти времена в Западной Белоруссии, где стрельба АК в спину советским солдатам и офицерам (моему отцу, в частности) была обычным делом.
Выслушав слова президента «"Выполняйте наши требования по Польше, и мы будем говорить. в менее грубой манере», В. М. Молотов побледнел (Болен пишет, что он стал «пепельным»). Он старался изменить предмет беседы, но Трумэн был непреклонен. Согласно воспоминаниям Трумэна тогда Молотов и сказал, что никогда в жизни с ним так бесцеремонно не разговаривали. — «Выполняйте свои соглашения и с вами не будут так разговаривать». Трумэн птребовал передать все сказанное Сталину и дал плнять, что встреча окончена.
Даже Гарриман пишет, что «был поражен, видя столь энергичную атаку президента». Гарриман сожалел, что Трумэн зашел так далеко. На Капитолийском холме сенатор Ванденберг сказал, что это лучшая новость за долгое время.
Грубая беседа Трумэна с Молотовым не была причиной «холодной войны», но она является хорошим показателем изменения тона, изменения в тоне и характере отношений, поворота к той дороге, которая вела к конфронтации. Чувствующие свое одиночество русские на этот раз обнаружили степень перехода от Рузвельта к новому президенту. Курс Рузвельта, признавшего Советскую Россию и сотрудничавшего с ней в жесточайшей из войн, заканчивался. Война в Европе кончалась, а с ней и потребность американцев в помощи и дружбе России. Вашингтон желал контролировать все европейские процессы и наиболее болезненным для Москвы был новый интерес Америки к Восточной Европе, жестокой границе России. До какой степени победоносная Россия готова была уступить на главной из своих границ?
На присутствующих произвело впечатление жесткое поведение президента. Леги пишет в дневнике. «Жесткая позиция президента оставила русским лишь два способа действий: или сблизиться возможно близко с нашей позицией по Польше или быть вытесненным из новой международной организации. Меня более чем удовлетворила позиция президента и я полагаю, что она будет иметь благоприятный эффект на советскую позицию в отношении внешнего мира. Русские всегда знали, что мы обладаем мощью, а теперь они должны знать, что у нас есть решимость настаивать на декларируемом праве всех народов выбирать собственную форму правления».
Гарриман: «Я был несколько шокирован, честно говоря, когда президент столь энергично атаковал Молотова. Я считаю правдой то, что ни один иностранец не говорил с Молотовым таким образом… Я сожалею, что Трумэн поступил таким образом; его поведение позволило Молотову сказать Сталину, что политика Рузвельта отставлена. Это была ошибка».
Молотов сказал, что понимает важность польского вопроса для США, но для СССР — это вопрос жизненной важности. Г. Трумэн пригрозил, что неуступчивость СССР может привести к тому, что США начнут создавать мировую организацию без него и что вопрос о предоставлении СССР экономической помощи будет отставлен.
Дважды за тридцать лет Германия проходила польским коридором к жизненным центрам России, ставя ее на грань выживания. А ныне Америка брала на себя роль куратора русских западных границ. На многое могли пойти русские, руководствуясь желанием сохранить дружбу с Соединенными Штатами. Но не ценой передачи власти в Варшаве «поздним пилсудчикам», которые просто и яро ненавидели Россию. Торговать русской безопасностью в 1945 г. было невозможно. То было нечто, чего не могло себе позволить никакое русское правительство. Между Германией и русскими границами стояла самая мощная в мире армия, и ее доблесть стоила ей невероятной крови. И зря Трумэн взял свой жесткий тон. Россия никогда не была колонией Запада; менее всего она готова была ею стать после победы над Германией. «Польские ворота» стоили России огромных жертв и отдавать ключи от них Вашингтону советское правительство просто не могло. Тем более тем, кого Молотов назвал «секретным врагам», лондонским полякам.
С достаточной долей реализма адмирал Леги заканчивает свою запись за день 23 апреля: «Я лично не верю, что можно исключить доминирующее советское влияние в Польше». Довольно трудно определить причины неожиданной жесткости президента Трумэна. Общественное мнение в стране не требовало принять курс, грозящий военному союзу. Конгресс не оказывал подобного давления на президента. Доброжелательность в отношении героического Советского Союза была в зените; общественное мнение в превосходной степени оценивало своего главного евразийского союзника. Никто не испытывал особого геополитического интереса к Восточной Европе. (Напомним, что совсем недавно, в 1937 г. американский посол в Риге Артур Блисс Лейн охарактеризовал Восточную Европу как «возможно, наименее важной из всех мировых регионов для Соединенных Штатов» ). Если американский народ и испытывал интерес к этому региону, то, прежде всего выражал восхищение жертвенностью и освободительной миссией Советской Армии, унесшей нацистскую зависимость всему поясу государств от Финляндии до Греции.
После жесткого приема Трумэном Молотова («Со мной никогда в жизни так не говорили») Сталин прислал Черчиллю и Трумэну свое объяснение политики СССР в Восточной Европе. Он просил союзников учесть, что «Польша граничит с Советским Союзом, чего нельзя сказать о Великобритании и США. Польша для безопасности Советского Союза означает то же, что Бельгия и Греция для безопасности Великобритании». Он не знает, в какой мере «подлинно демократичны» греческое и бельгийское правительства, поскольку его никто не консультировал на эту тему, но он не может понять «почему в дискуссии о Польше не сделано никакой попытки принять во внимание интересы Советского Союза в плане безопасности». Почему не может быть принят за основу югославский прецедент, если люди Тито могут составить основу правительства в Югославии, то почему этого не может произойти в Польше?
Требование решить польский вопрос желательным для США образом не было новостью. Существеннее было то, что прежние намеки американцев о послевоенном сотрудничестве, о помощи в восстановлении уступили место противоположному.
Жесткий (и опасный) поворот американского руководства можно объяснить только новым глобальным курсом Вашингтона. У американского руководства появилось чувство ответственности за все мировые дела. Вильсонизм, мессианский либерализм, мощный порыв реформировать весь мир, сделать его «гарантированным» для либеральной демократии и либерального капитализма, охватил американскую элиту. Идеологи этого плана вопрошали: а иначе зачем было вести мировую войну? Только эта цель оправдывала в их глазах всеобщую американскую мобилизацию. Ради идеалов прежней битвы с тоталитарианизмом и тиранией они будут противостоять Советскому Союзу в Восточной Европе. Так думал Гарриман и, важнее всего, так думал президент Трумэн. Новый вариант вильсонизма: «Сделать мир гарантированным для демократии» охватил Америку и приобрел немалое влияние. Трумэн вполне мог полагать, что он реализует идеалы своего великого предшественника — Франклина Делано Рузвельта, и Трумэна вовсе не осеняло, что ФДР разделял идеи консорциума великих держав и делал это очень умело, подавая на внутренней арене как торжество демократии и вильсонизма. Трумэн был лишен талантов и изощренности, опыта и исторического видения своего предшественника. Его прямолинейность уже начала рвать узлы военной дружбы, солидарности, понимания опасности навязывать региональным мощным силам некое всеобщее видение проблем. Трумэн был частью национального консенсуса, он никогда не был государственным деятелем «наднационального» толка. У него просто не было подобного опыта.
В день беседы с Молотовым Трумэн принял военного министра Генри Стимсона. Тот предал президенту несколько машинописных листков. Концовку текста Стимсон дописал только утром этого дня: «В течение четырех месяцев мы, скорее всего, завершим создание самого ужасного в человеческой истории оружия, одна бомба которого может разрушить целый город». В настоящий момент только Соединенные Штаты способны создать такое оружие. «Единственной державой создать подобное оружие в течение нескольких лет является Россия». Трумэн полностью согласился с необходимостью проекта «Манхэттен».