Страница 35 из 54
Леван в задумчивости остановился, качаясь с пятки на носок.
– Ну, ну... – нетерпеливо подстегнул я его. Он почесал в затылке и произнес, обреченно:
– Ох, напортачите вы мне... – И продолжал: – Так вот, кто вложил деньги, я не знаю. Даже не предполагаю пока. Я и про то, кто непосредственно занимается производством, тоже не знаю. Я только и знаю, что есть человек, который мог бы им заниматься. А больше ничего.
– Кто? – нетерпеливо спросил я, открывая блокнот.
– Записывай, – махнул рукой Леван. – Гароев Артур Николаевич, тридцать восемь лет. Кличка – Кобра, это из-за очков, а еще, наверное, потому, что у него лицо такое противное, удлиненное. Ну это не суть важно. А важно, что он по образованию химик, говорят, даже неплохой. Работал в каком-то НИИ, сейчас не помню в каком, натаскал оттуда разных колб и оборудовал у себя дома целую лабораторию. Гнал из эфедрина перветин, для себя и на продажу. Мы это дело прекратили...
– И что с ним сейчас?
– Хороший вопрос... – вздохнул Багдасарян. – Я тебе говорил: перветин – это такая дрянь... От нее у людей изменение личности происходит. Все симптомы, как при шизофрении. И никто потом не может сказать, то ли он перветином стал колоться оттого, что был шизиком, то ли он шизиком стал оттого, что перветином кололся... В общем, лечили его принудительно года два, а потом выпустили.
Я открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но Багдасарян меня опередил:
– Сегодня мои ребята уже наводили справки, аккуратно, через участкового. Кобра дома не живет, появляется крайне редко...
Когда я открыл дверь в нашу комнату, Северин заканчивал с кем-то говорить по телефону. Расшифрованная рукопись Троепольской лежала перед ним на столе.
– Читай быстро, – сказал он, кладя трубку. – Через пятнадцать минут нас ждет Комаров. Звонил Балакин, ему привезли “дело” Данилевского, там есть его кличка. Это Луна. И еще. Пришел ответ на наш телекс из колонии. Данилевский четыре месяца назад освобожден условно-досрочно. В настоящее время местонахождение неизвестно.
20
“Всю субботу вместо того, чтобы думать о душе, занималась Бог знает чем. С утра ездила к Анне Николаевне, прибирала ей квартиру – пылища от этих книг неимоверная! Сходила за продуктами для себя и для нее, позавтракали. Этот подонок все еще ей названивает иногда, даже приходил два раза. Бабулька моя клянется, что на порог его не пустила, сказала, что лучшие книги отдала мне и остальные тоже скоро передаст в музей. Лошадь, наверное, скрежетала зубами!
Ну ничего, тут меня просто более важные дела отвлекли, а вот покончу с ними и возьмусь за это животное. Е. б. ж., как говорил один ныне покойный литератор. Материал-то весь практически собран, осталось только сесть и написать. Спешки нет: все, слава Богу, задокументировано и никуда теперь не денется. В бухгалтерии Мосбуккниги хранятся квитанции на одни и те же книги, которые он за копейки покупал из-под прилавка у Лангуевой, а потом сдавал в Доме книги совсем по другой цене. Подумать только, переносить книги из одного государственного магазина в другой, за две улицы, и зарабатывать на этом сотни рублей! Не считая всех тех просто ограбленных, к кому эта стерва посылала его как “честного и знающего коллекционера”.
Сама она тоже в последнее время ведет себя тихо как мышка. Никаких тебе коммунальных ссор, выселить меня не грозит и с обменом в Бирюлево не пристает. Но я на всякий случай, когда она куда-то умотала, соорудила во втором ящике серванта тайничок, отбила себе все пальцы молотком. Так что Пушкин, Радищев и компания лежат там. (Это для вас информация, мои милые розоволицые друзья.)
И вот только теперь села дописать то, что вчера не дописала. А получается почему-то не о том. Е. б. ж., е. б. ж., е. б. ж... А ведь хорошо бы еще вечером поехать в контору все это перепечатать, иначе какой смысл писать? Никто не разберет!
Да, еще звонил три раза мой новый обожатель: ст. н. с. Эдичка Буйносов. И смех и грех! Разливается по телефону соловьем, всякие байки про великих писателей рассказывает, а потом – бац! Начинает скрипеть что-то нудным голосом про список библиографии – это, значит, жена у него в комнату вошла. Потом опять бормочет жарко, что мечтает со мной встретиться, но сегодня не может: выходной, домашние заботы заедают, стало быть. Надо бы послать его, конечно, по-хорошему, не морочить голову, да жалко. В понедельник зовет в ресторан, праздновать мой день рождения, обещает красивую жизнь. Все лучше, чем опять с матронами нашими пирожные весь вечер трескать. Вот странно, вокруг столько народу вертится, а никого по-настоящему близкого, с кем вдвоем хочется куда-нибудь пойти, нет. Может, пойду с Эдичкой. Е. б. ж.
Так на чем мы остановились? Ага, на том, что Шу-шу заснула, а я потихоньку смылась. Но утром я вернулась – часов в одиннадцать.
Звонить в дверь приходится долго, наверное, минут десять. Из соседней квартиры выходит тетка-соседка с ведром, скрипит злорадно: “Звони шибче, она аккурат об эту пору дрыхнет еще”. Наконец, Шу-шу мне открывает. Боже мой, я не в состоянии описать это зрелище! Котенок, только что вынутый из помойки, выглядит привлекательней.
Она вся зеленая, в каких-то розовых пролежнях. Глаза у нее, по-моему, просто не открываются, она, наверное, дошла до двери ощупью. Снова, как вчера, ее бьет мелкая дрожь.
– Это ты, – говорит она совершенно безразлично, падая обратно в кровать и забиваясь под одеяло. – Уколешь?
Я по наивности сначала не понимаю, чего она от меня хочет. Потом соображаю: у нее такое состояние, что она сама просто не может попасть себе иглой в вену.
– Может, не надо? – морщусь я, внутренне содрогаясь от ее вида и от того, что мне предстоит.
– Надо... – отвечает Шу-шу, еле разлепляя губы. И добавляет без всякой интонации, но так, что у меня мурашки идут по коже: – Умру...
Честно говоря, глядя на нее, можно в это поверить. По ее указаниям я нахожу в тумбочке рядом с кроватью небольшой бумажный пакетик вроде тех, в которых филателисты держат обменные марки. На дне его – немного сероватого кристаллического порошка. Там же, в тумбочке, лежат упаковка ампул с дистиллированной водой, несколько разнокалиберных шприцев, металлическая коробка с иглами. Стоит пустой флакон с притертой пробкой, рядом такой же с надписью: “Спирт”.
– Здесь два грамма, – хрипит Шу-шу, – ссыпь их в пустой флакон, добавь двадцать кубиков воды. Потом набери в шприц... – она на мгновение запинается, затем не говорит, а выдыхает: – пять... – И откидывается без сил на подушку.
Превозмогая дрожь, чувствуя, что меня уже немного от этого всего подташнивает, я вспоминаю свои былые сестринские упражнения, отыскиваю в тумбочке жгут, перетягиваю ей предплечье. Она жалко улыбается:
– Надо бы в ногу, да ты, наверно, не сумеешь... Только позже я сообразила, что это значит: путане следует заботиться о своей внешности. Но в тот момент, глядя, как постепенно на глазах уходит зелень с лица Шу-шу, как мягчают ее заостренные черты, я сама чуть не теряю сознание. Плохо себе представляю, что такое на самом деле гальванизация трупа, но почему-то именно это вертелось тогда в моей голове.
Через четверть часа Шу-шу, блестя глазами, скачет по кухне как ни в чем не бывало, варит нам кофе, мажет икрой бутерброды. Правда, я замечаю, что раза два-три она промахивается рукой мимо предметов, которые хочет взять, но это лишь вызывает у нее приступы бурного хохота.
– А не боишься правда помереть как-нибудь? – спрашиваю я.
Шу-шу беспечно машет рукой.
– Не бери в голову! Что ты думаешь, я всегда так, что ли? Только последние недели две. Раньше как: когда покуришь, когда болтушки глотнешь, в неделю раз уколешься. А тут видишь что... Морфуша косяком пошел, сейчас откажешься – потом не будет! Лови момент. Он уж и так пугает, что скоро кончится...
– Он – это кто? – интересуюсь я между прочим и вижу, как разболтавшаяся Шу-шу вдруг словно укололась обо что-то, дернулась, сморщилась и говорит назидательно: