Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 92 из 116

Несколько минут Барбара глядела на него скептически, потом наконец улыбнулась.

— Ну вы и негодяй, Джордж Вильерс. — Она взяла со стола свечу, подошла к холодному камину и швырнула туда письма. Затем повернулась к нему: — Дайте мне то письмо.

Он передал, и Барбара бросила его туда же. Пламя свечи коснулось уголка бумаги, потом яркий огонь охватил пачку писем, потрескивал сургуч, шипел сгорающий пергамент, и вскоре пламя начало затухать. Барбара через плечо посмотрела на Букингема. Он стоял и, задумчиво улыбаясь, следил за умирающим огнем. Барбара встала, она была довольна, что злополучные письма не вызывают больше тревоги.

Неделю спустя почти вся придворная знать отправилась в театр посмотреть постановку новой пьесы Драйдена «Королева-девственница».

Зал был полон, когда прибыла придворная свита, и щеголи стали залезать с ногами на кресла, чтобы поглазеть на прибывших, а женщины свешивались с балконов и лож. Одна из молодых дам нахально уронила веер, когда король проходил внизу, и веер опустился как раз ему на макушку. Карл подхватил веер и подал его с улыбкой раскрасневшейся девушке. Зал разразился рукоплесканием.

Король, герцог Йоркский и герцог Монмаут были в длинных красных камзолах — в траурном облачении по случаю смерти герцогини Савойской.

Монмаут, четырнадцатилетний незаконнорожденный сын короля от одного раннего романа, приехал в Англию в свите королевы Генриетты Марии полтора года назад. Некоторые поговаривали, что он вовсе не сын короля, но выглядел он, как Стюарт, и Карл не сомневался, что это его сын. С первого дня приезда Монмаута король оказывал ему много внимания, а кроме того, пожаловал титул, поставивший мальчика в иерархической лестнице сразу после Джеймса и принца Руперта. За год до этого его величество женил сына на Анне Шотландской, девятилетней девочке, одной из самых богатых наследниц в Британии. И вот теперь молодой человек появился публично в королевской траурной одежде, что, несомненно, вызовет скандал среди тех, кто особенно чтил древние обычаи или считал, что кровь не может быть королевской, если ребенок родился вне законного брака.

Один из франтов громко заметил:

— Господь Всемогущий, его величество так любит этого мальчика, будто он сам его зачал.

— На галерее говорят, что он собирается объявить его законнорожденным и сделать наследником теперь, когда известно, что королева бесплодна.

— Кому известно?

— Боже мой. Том, это все знают! Милорд Бристоль послал пару святых отцов в Лиссабон, чтобы доказать, что Кларендон дал ей какую-то отраву, отчего она стала бесплодной как раз перед ее отплытием сюда, в Англию.

— Чтоб его, этого старого мерзавца Кларендона! Погляди-ка вон на ту девицу, у которой губы как из теста, такая высокомерная, будто она королева Анна!

— Может, она и станет королевой, если верить тому, что говорят о ее величестве.

Другой щеголь, услышав конец этой фразы, так и подскочил:

— Что такое? Что вы сказали про ее величество?

По всему зрительному залу слышались шушуканье, бормотанье, приглушенные сплетни, а в это время королевская свита заняла свои места в ложе и приготовилась к представлению. Карл сел в кресло в центре, Катарина — справа от него, Джеймс — слева, Анна Хайд — за спиной мужа, Каслмэйн — рядом с королевой. А вокруг расположились фрейлины ее высочества и королевы — группа хорошеньких веселых, белокожих и голубоглазых красавиц с золотистыми локонами, в юбках из атласа и тафты, которые громко шуршали при каждом движении. Девушки недавно появились при дворе, и все как одна отличались миловидностью, будто природа сама стремилась угодить королю, создав целое поколение красавиц.

Справа от Барбары сидела одна из фрейлин королевы миссис Бойнтон, маленькая живая женщина, которая обожала изображать субтильность и по четыре раза в день падала в обморок, если рядом оказывались джентльмены. Барбара заговорила с ней вполголоса, но достаточно громко, чтобы услышала Фрэнсис Стюарт, сидевшая за их спиной:

— По-моему, миссис Стюарт выглядит сегодня просто отвратительно, вы заметили? Она какая-то зеленая.

Все сплетницы при дворце прекрасно знали, что Фрэнсис ужасно страдает от ревности с тех пор, как на горизонте появилась миссис Дженнингс, пятнадцатилетняя блондинка, которой восхищались все мужчины и которую ненавидели все дамы. Барбара же пребывала в счастье оттого, что кто-то перехватил короля у Фрэнсис, ибо подобное же произошло с ней в тот год, когда Карл увлекся Фрэнсис.





Бойнтон лениво обмахивалась веером, полузакрыв глаза.

— Мне она не кажется зеленой, может быть, у вас что-то с глазами, ваша милость, — проговорила она.

Барбара метнула на нее уничтожающий взгляд и повернулась к Монмауту, который сидел, наклонившись вперед, совершенно пораженный роскошной любовницей отца. Высокий, хорошо сложенный и физически прекрасно развитый для своего возраста, он, как и его отец, отличался поразительной красотой — даже взрослые женщины влюблялись в него. Он обладал не только красотой Стюартов, но и их врожденным обаянием, притягательной силой, не оставлявшей равнодушным никого, кто видел его.

Бойнтон бросила взгляд через плечо и обменялась улыбкой с Фрэнсис, которая наклонилась вперед и прошептала, прикрывшись веером:

— Только что я заметила, как его высочество передал записку миссис Дженнингс. Подождите минутку, уверяю вас, она сейчас разорвет ее.

Последние недели Дженнингс развлекала двор тем, что отказывалась стать любовницей герцога Йоркского — этой чести удостаивались все фрейлины его жены. Она публично рвала письма герцога на мелкие кусочки, которые бросала на пол в гостиной ее высочества. Вот и теперь Бойнтон и Фрэнсис Стюарт смотрели, как она порвала записку и швырнула обрывки высоко в воздух, и клочки опустились на голову и плечи герцога.

Бойнтон и Стюарт восхищенно рассмеялись, а Джеймс оглянулся и заметил клочки у себя на плечах. Рассердившись, он стал стряхивать их, а миссис Дженнингс сидела прямо и надменно смотрела на сцену, где уже началось представление.

— Что? — спросил Карл, посмотрев на своего брата, когда тот отряхивался. — Опять ни с чем, Джеймс? Черт побери, я-то думал, ты с первого раза понял намек.

— Ваше величество тоже не всегда понимает намеки, — ответил герцог сердито, но Карл лишь добродушно улыбнулся.

— Мы, Стюарты, упрямой породы, — он наклонился к Джеймсу и прошептал ему на ухо: — Ставлю моего нового турецкого пони против твоего берберийского скакуна, что завоюю эту капризную кокетку раньше, чем ты.

— Ставка принята, сир, — Джеймс скептически поднял бровь.

Братья пожали друг другу руки, и Карл перевел взгляд на сцену.

В течение первых двух актов Барбара улыбалась Букингему и другим джентльменам в партере, перебирала жемчужины своего ожерелья, поигрывала веером, поправляла прическу. Она взяла в руки зеркало, внимательно изучила лицо, добавила мушку, потом небрежно сунула зеркало в руки Уилсон. Барбара отчаянно скучала. А Карл будто и не замечал ее присутствия: не удосужился хоть раз поглядеть в ее сторону.

Наконец она решила, что с нее хватит, и, изобразив улыбку, наклонилась и прикоснулась к его руке:

— Отвратительный спектакль, не правда ли, сир?

Он холодно взглянул на Барбару:

— Отчего же, мне нравится.

Глаза Барбары зло сверкнули, к щекам прилила кровь. Но через мгновение она сумела овладеть собой, встала, мило улыбнулась, обошла королеву сзади и уселась между Карлом и Джеймсом. Мужчины поглядели на нее сердито и удивленно, сразу отвернулись, а Барбара сидела с каменным лицом, хотя от душившего гнева и унижения ее прошиб пот. На мгновение Барбаре показалось, что от переполнявшей ярости у нее разорвется сердце.

Потом она украдкой взглянула на Карла и заметила, как у него зловеще напряглись желваки. Барбара не спускала глаз с его лица, страстно желая вонзить ногти в эти смуглые, гладко выбритые щеки и рвать кожу, пока не выступит кровь. Она усилием воли отвела взгляд и заставила себя посмотреть на сцену. Но перед глазами все расплывалось: лица, лица, тысячи лиц, которые усмехались, гримасничали, хихикали над ней — море ненавистных, враждебных лиц. Барбара испытывала ненависть к каждому, смертельную, животную ненависть, столь сильную, что по телу прошла дрожь и ее слегка замутило.