Страница 54 из 141
– Кларк Риган.
– Рентгеновские лучи? Я думал, что он уже лет тридцать как умер.
– Так оно, в сущности, и есть. Тем не менее – он декан физического факультета в Кемберлендском университете. А Картер мне жалко. С мнением Ригана никто не считается, но он может здорово обидеть человека.
Риган был один из тех ученых, которые через несколько лег после того, как Рентген открыл свои лучи, посредством ряда остроумных опытов доказали, что это таинственное излучение есть не что иное, как разновидность световых лучей.
Объяснение это было так просто и так быстро стало общепризнанным, что люди давно уже позабыли о существовавших по этому поводу разногласиях. Но студенты знали имя Ригана из учебников. Для Эрика Риган принадлежал к той далекой эпохе, когда мужчины носили бакенбарды; по его смутному представлению, эта эпоха простиралась от гражданской войны в Америке до 1914 года.
– Что касается доктора Картер, то я сейчас отнюдь не собираюсь подвергать критике то обстоятельство, что представительницы ее пола берутся за мужскую профессию, – сказал Риган, пытаясь сыграть в старомодную галантность. – Отнюдь не собираюсь, добавлю я, только по той причине, что я человек вежливый и терпеливо дождусь своей очереди в конце длинного-длинного ряда людей, которые заявляют свой протест. – Он засмеялся собственной шутке, не замечая негодующего ропота в зале. – Но ее присутствие среди нас символизирует нечто более значительное – вырождение научных идей. Ее доклад, например, является наглядным примером математического подхода к экспериментальной науке. Но ведь это же сущая тарабарщина! Наука – это опыт, опыт и еще раз опыт. Кто такие, эти новоявленные физики-теоретики? Не доктор Картер per se,[3] но вся эта компания, с позволения сказать, ученых, которые торговали своими идейками в разнос, а потом вдруг превратились в солидных лавочников. Чем же они теперь торгуют? Что представляет собой их товар? Да не что иное, как те же старые, подогретые, политые соусом и нарезанные мелкими кусочками результаты наших опытов, ниспосланные нам богом. И все это облечено в тарабарщину так называемой математики, которую, если говорить честно, никто из нас не понимает.
Я позволю себе вспомнить свои студенческие годы в Амхерсте. Нас учили, и правильно учили, что если экспериментатор не может поставить любой опыт с помощью обрывков веревки, нескольких палочек, полоски резины и собственной слюны, он не стоит даже бумаги, на которой пишет. Возьмем Фарадея. Он не пользовался амперметрами и не руководствовался никакими математическими теориями. Фарадей делал приборы из чего попало. Чтобы обнаружить присутствие тока, он пропускал свои электроды через раствор йодистого калия и измерял выходившие оттуда пары йода. Но вернемся к нашим дамам. Отдавая должное покойной мадам Кюри, мы все же знаем, что она только осуществляла замыслы своего мужа, физика-экспериментатора, проработавшего в этой области двадцать лет. Я кончил, господин председатель. Это все, что хотел сказать молодому поколению старик, с болью в сердце глядящий на то, как наукой, которой он отдал всю свою жизнь, торгуют в разнос дамы с елейными голосами.
Эрик, не помня себя, вскочил с места. Он так разозлился и был так оскорблен за Мэри, что начал говорить, не дожидаясь разрешения председателя.
– Господин председатель, – резко сказал он, – я не думал, что в наше время еще есть люди, которым нужно объяснять, почему Фарадей пользовался йодистым калием вместо амперметров. Всякий знает, что посредством этого опыта Фарадей установил те принципы, по которым устроены современные амперметры. А что касается теории, то в результате того же опыта Фарадей смог записать математическое выражение знаком электромагнитного взаимодействия и сделал это с таким совершенством, что основные принципы этой формулы до сих пор остаются неизменными. И пока мы тут выслушиваем пышную риторику и всевозможные метафоры, разрешите мне сказать вот что: никому я не уступлю в преклонении перед Фарадеем, слышите, никому! – но я имею в виду настоящего Фарадея, а не ту обветшалую, изуродованную и нелепую фигуру, которую вытаскивают на свет Божий для подкрепления подгнивших теорий и прочей заплесневевшей ерунды.
Послышался смех, кое-кто из стариков запротестовал, но председатель стукнул молоточком, сдержанно пошутил насчет того, что горячность не способствует ясности доводов, и объявил следующий доклад. Эрик, все еще кипя от возбуждения, машинально оглядывался по сторонам, ища глазами Мэри Картер; она стояла у двери, словно поджидая его. Эрик направился к ней, она встретила его улыбкой.
– Всыпал я ему все-таки? – спросил он. – Или это вышло глупо?
– Это было замечательно. Он нагнал на меня такого страху, что у меня вся кровь заледенела. Я действительно очень испугалась.
Они вышли в коридор покурить. Оба чувствовали, что между ними возникла какая-то теплота, и оба как будто чего-то ждали; стараясь прогнать это ощущение, Эрик решил перевести разговор на нейтральную почву и спросил, намерена ли она послушать еще какой-нибудь доклад из сегодняшней программы.
– Нет, я должна встретиться со своей родственницей, у которой я остановилась. Мы условились завтракать вместе. Который час?
Прощаясь, Мэри немного помедлила, словно ожидая от него еще чего-то. Эрик понял это, но сказал:
– Я еще побуду здесь. Значит, увидимся завтра.
Он вернулся в зал и внезапно почувствовал себя очень одиноким. Все показалось ему неинтересным – и докладчик, и тема, и аудитория. Он снова вышел в коридор, намереваясь с кем-нибудь поболтать, и увидел Мэри Картер, беседующую с одним из старших профессоров Гарвардского университета. Эрику вдруг пришло в голову, что она выдумала эту встречу с родственницей, только чтобы отделаться от него. Но через минуту Мэри распрощалась со своим собеседником и торопливо побежала вниз по лестнице.
4
Весь день Эрик ощущал в себе какую-то пустоту и, наконец, понял, что с нетерпением ждет завтрашнего утра. Пробираясь сквозь толпу в коридорах, он дважды чуть не столкнулся с Кларком Риганом и каждый раз убеждался, что косоглазый старик невероятно близорук и даже не узнает того, кто ответил на его речь. Вскоре Эрик убедился, что у него здесь совсем не так уж много знакомых, как ему показалось вначале, и в конце концов начал даже раскаиваться, что приехал. Он было ухватился за мысль сесть в вечерний поезд и уехать домой, к Сабине, потом разозлился на себя. Он вовсе не одинок, и вовсе ему не грустно, просто он не может дождаться завтрашнего утра.
Ночевал он у Тони, но тот вернулся домой очень поздно. Утром они завтракали вместе. За окном моросил дождь и стоял серый туман, но Эрик, сидя в уютной квартире, не находил себе места. Ему казалось, что сейчас весь мир, кроме этих комнат, охвачен чудесным радостным волнением. Ему хотелось выбежать на улицу и устремиться туда, где его ждало что-то необычайно интересное. Он пытался себе внушить, что нельзя быть таким идиотом. Ведь он любит Сабину. Можно ли сравнивать с этой любовью то, что он чувствует к Мэри Картер? Какие глупости! Между ним и Мэри ровно ничего нет. Ничего. Но он не мог отделаться от навязчивой мысли, что в городе есть такая особа – Мэри Картер. Если б вот в этот момент провести прямую линию через тысячи стен от него к ней, то оказалось бы, что на другом конце линии Мэри Картер думает с таким же волнением о нем. Эрик знал это. Он это чувствовал.
– Расскажите о Фабермахере, – сказал он Хэвиленду за завтраком. – Что он делает?
– Да все то же.
– А что сталось с той девушкой?
– С какой? С Эдной Мастерс?
– Да.
– Очень странная штука. Вот уж никак не ожидал, что она может в него влюбиться, особенно при его состоянии. Казалось бы, ей должен внушать отвращение каждый, кто не пышет здоровьем и у кого кровь не бурлит, как газированная вода.
– А что же с ним такое?
– Она мне как-то рассказала. У него заболевание костного мозга – от этого в крови вырабатывается слишком много белых шариков и они поглощают красные. Через определенные сроки его лечат рентгеном, и это дает временное улучшение. Но долго ли он протянет – никто не может сказать. Оказывается, ему это было известно давно, еще до приезда сюда. Эдна рассказала мне о его болезни только потому, что, узнав о ней, страшно разволновалась и совсем потеряла голову. По-моему, это одна из разновидностей рака.
3
как таковая (лат.)