Страница 52 из 141
– Ты вечно все путаешь. У нас будет не девочка, а мальчик.
– На что мне мальчик? Я сам мальчик.
– Что будет, то и получишь. А я стараюсь, чтоб это был мальчик.
Мальчик родился в январе 1936 года, в студеный, морозный день. Сабина захотела назвать ребенка Джорджем, чтобы можно было звать его Джоди.
В третий раз наступила зима, потянулись белые зимние дни, а Эрик и Сабина по рукам и ногам были связаны родительскими обязанностями. Джоди был здоровый, горластый ребенок, и небольшая квартирка внезапно оказалась слишком тесной. Кроватка всегда стояла посреди гостиной, а пеленки приходилось стирать не реже, чем мыть тарелки. Джоди часто не давал родителям спать всю ночь, оглашая темные комнатки капризным ревом. А днем Эрик и Сабина ходили невыспавшиеся, утомленные и злились друг на друга.
Бывали времена, когда Эрик совсем не мог работать дома, потому что его беспрерывно отвлекали тысячи мелочей, связанных с уходом за ребенком; в такие дни он чувствовал, что нервы его больше не выдерживают. Но были и другие вечера, когда игра с малышом доставляла ему такое наслаждение, когда он испытывал такую страстную любовь к сынишке, что вспоминал о вспышках гнева и отвращения со стыдом и раскаянием. Конечно, отцовство имело свои светлые стороны, но и стоило мучений, ох, каких мучений.
В Эрике произошла какая-то перемена. Проблема, над которой он работал с Траскером, стала ему казаться мелкой и незначительной по сравнению с тем, о чем он некогда мечтал. Он чувствовал себя обманутым и стал ненавидеть самого себя, будто совершил огромное предательство. Но ясно было одно – та блестящая звезда, которую он когда-то стремился схватить, ускользнула от него далеко ввысь. Не так давно ему казалось, что эта звезда предназначена для него и вот-вот будет в его руках, а теперь она сияла где-то в недостижимой вышине, в небе, недоступном прикованным к земле людям – и тем более ему, прикованному крепче, чем другие.
2
Зимой, незадолго до рождества, Эрику представился случай поехать в Колумбийский университет на зимнюю сессию Физического общества. Траскер не мог поехать, и Эрику было поручено сделать доклад об устройстве их прибора.
Сев в поезд, Эрик облегченно вздохнул, радуясь возможности уехать, но эта радость омрачалась разлукой с Сабиной. Сабина осталась дома. Но разве мог он отказаться от чудесного случая вырваться из того, что казалось ему тюрьмой, если к тому же сама Сабина заставила его ехать?
– Отправляйся-ка вон из дому хоть ненадолго, – говорила она притворно-сердитым тоном, как всегда, когда Эрик отказывался от чего-нибудь, что было для него необходимо. – Куда я ни повернусь, всюду ты у меня под ногами. Убирайся вон, ради Бога. Поезжай в Нью-Йорк, проветрись. Может, вернувшись домой, ты, наконец, войдешь во вкус отцовства и будешь доволен, что у тебя годовалый ребенок!
Эрик сидел один в вагоне для курящих, поезд мчался на восток среди плоских голых равнин. Эрик испытывал чудесное ощущение свободы, словно впервые за долгое время ему удалось вздохнуть полной грудью. Ему хотелось, чтобы рядом был кто-то, с кем можно было бы поговорить, кто-то незнакомый и необычайно интересный, кого он никогда не встречал и больше никогда уже не встретит. В первый раз он признался себе, что в нем бурлит тревожная неудовлетворенность. Казалось, будто от тряски вагона с него постепенно спадают проржавевшие оковы.
3
Эрик намеревался остановиться в отеле «Кингс краун», на 116-й улице, неподалеку от Колумбийского университета, где должны были проходить почти все заседания, но Тони Хэвиленд настаивал, чтобы он поселился у него.
Они встретились в коридоре на втором этаже здания физического факультета, где регистрировались делегаты сессии. Внешне Хэвиленд ничуть не изменился. Зато Эрик за те два года, что они не виделись, прибавил десять фунтов.
– Вы становитесь мужчиной, Эрик, – сказал Тони.
– Я больше, чем мужчина. Я отец.
– Бог мой! А у меня за все это время ровно никаких перемен, – сказал Тони. Эрик не встречал в печати ни одной его статьи, но все же не решился спросить, чем он занимается. – Где вы остановились? – продолжал Тони. – Переезжайте ко мне. У меня просторно.
– Я вам буду в тягость. Кроме того, у вас своя жизнь. Я могу нечаянно оказаться лишним. Я и так однажды вломился к вам не вовремя.
Тони пожал плечами.
– Это уже в прошлом. Я не видел Лили целую вечность. Впрочем, может быть, это вам нужно остаться одному? По вашим глазам вижу, что вы ищете тревог. Кстати, только такие поиски обычно и увенчиваются успехом.
– Бросьте, Тони. Я же вам сказал, что стал отцом.
– Что ж такого! Многие из моих друзей тоже отцы. Право, переезжайте. Обещаю вас не отвлекать. Можете делать у меня что хотите.
В двух залах уже шли заседания, но в холле беспрерывно толпились люди. В целом они составляли очень своеобразную группу. Никто бы не принял их за дельцов, агентов по рекламе или актеров. У каждого на отвороте пиджака белела маленькая карточка с именем, написанным торопливым почерком ее владельца. Буквы на карточках свидетельствовали о том, что их владельцы привыкли четко выводить на доске математические формулы. Они перечеркивали букву «z», как это принято в Европе, но не потому, что сами были европейцами, а потому, что постоянно имели дело с рукописями, написанными европейцами.
Утро было дождливое, и запах нагретой влажной одежды смешивался с табачным дымом. В гуле голосов слышались всевозможные диалекты. У большинства присутствующих, несмотря на интеллигентную внешность, был какой-то провинциальный вид.
Эрик отметил на программе доклады, которые ему хотелось послушать, но кулуарные разговоры на разные профессиональные темы оказались куда интереснее, и он снова начал приобретать некоторую уверенность, покинувшую было его в последние месяцы. Потом он решил, что нельзя тратить столько времени на разговоры. Прервав беседу с двумя физиками из Массачусетского технологического института, с которыми Траскер состоял в переписке, он извинился и собрался уходить.
– Сейчас будет доклад, который мне не хотелось бы пропускать, – объяснил он, – меня интересует картеровская теория применения высоковольтных ускорителей.
– У вас еще есть время. Картер стоит в холле позади вас.
– Я не знаю его в лицо. Я с ним никогда не встречался, хотя слышал, что он живет в Чикаго.
– Почему «он»? Это – она. М.Картер – это Мэри Картер. – Собеседник Эрика улыбнулся кому-то стоявшему за его спиной. – Хэлло, Мэри! Нет, я вас не звал, я просто говорил о вас.
– Что же именно? – спросил низкий женский голос.
Эрик обернулся. Рядом с ним стояла худощавая молодая женщина в черном костюме. Приглядевшись, он определил, что ей лет тридцать с небольшим. Когда ей представили Эрика, она улыбнулась застенчивой улыбкой и на ее нежной коже выступил румянец.
– Доктор Горин? – сказала она. – Я вас знаю. То есть знаю о вашей работе. – Она протянула Эрику руку, и он удивился силе ее пожатия. У нее было маленькое бледное лицо и карие лучистые глаза. В каждом ее движении была необычайная женственность. Эрик всегда высоко ценил статьи по теоретическим вопросам, подписанные «М.Картер», и теперь, когда оказалось, что их автор – застенчивая молодая женщина, он неожиданно проникся к ней покровительственной нежностью. – В своем докладе я пользуюсь данными из вашей с Траскером последней статьи, – продолжала она. Неуловимая застенчивость сквозила во всем – в ее лице, в быстрой и трогательной нежной улыбке, в глазах, как бы просящих извинения, и все это никак не вязалось с уверенным и сильным пожатием ее руки. Эрику было даже страшно себе представить, каково ей будет стоять на трибуне, под сотней устремленных на нее взглядов.
– Какие же данные вы использовали? – спросил он. – Я тоже делаю доклад, и у меня есть поправки к нашим прежним цифрам. Мне было бы очень неприятно, если б ваши выводы основывались на неправильных данных. Я бы чувствовал себя ужасно виноватым.