Страница 45 из 141
Краска исчезла с лица Хэвиленда, а вместе с ней и всякая нерешительность.
– Что касается меня, то вы тоже можете убираться к черту, и вы это отлично знаете. Скажу вам коротко и ясно: вы мне не нравитесь. Рано или поздно вам придется расстаться с убеждением, что весь мир вращается вокруг вас.
– Мой мир – да, – сказал Эрик. – И это мир, в котором я живу.
– Настоящий мир больше вашего мирка, и в нем есть и другие люди, кроме вас. Но вы правы, – добавил Хэвиленд, – я несу ответственность за вас и доведу вас до конца. Завтра мы будем работать.
Эрик провел по лицу рукой. Он не успел умыться, пот смешался с пылью, и, казалось, на коже его лежит слой влажной грязи. Ему было жарко и как-то не по себе.
– Простите, – сказал он. – Я…
– Не извиняйтесь, – отрезал Хэвиленд. – Мы с вами отлично понимаем друг друга. Не стоит размазывать.
– Что ж, тогда оставим все, как есть, – спокойно сказал Эрик.
Он первый сделал шаг к примирению, но из этого ничего не вышло. Ну, так и нечего от него больше ждать. Он достал чистое полотенце и стал пригоршнями плескать на себя холодную воду, стараясь охладить разгоряченную кожу, а заодно и унять какое-то новое чувство, которое болезненно жгло его изнутри. Из большого крана с оглушительным шумом лилась вода, и когда Эрик, слегка освежившись, наконец, оглянулся, Хэвиленда уже не было. Внезапно его пронзил стыд, жгучий до слез и такой глубокий, что казалось, он уже никогда от него не избавится.
7
Одевшись, Эрик сейчас же спустился вниз, к телефонной будке, и позвонил Сабине. Она только что вернулась с работы.
– Ну что, Эрик?
Каждый раз, говоря с ней по телефону, он думал о том, чувствуют ли другие в ее голосе эту необычайную теплоту, искренность и всегдашнюю готовность смеяться. Эрику казалось, что если б даже он ее никогда не видел, он мог бы влюбиться в нее за один голос.
– Слушай, Сабина, у меня приятные новости, и я их выложу тебе все разом. Очень возможно, что осенью я получу хорошее место в Мичиганском университете, и Хэвиленд согласился помочь мне кончить работу в срок. Вот тебе!
На секунду наступила пауза, затем Сабина, задыхаясь, произнесла: «О!» Она повторила это восклицание еще раз, но уже громче, и Эрик чувствовал, как радость постепенно разгорается в ней сильнее и сильнее, пока она не рассмеялась над своим волнением тихим дрожащим смехом.
Эрик немного воспрянул духом и уже с улыбкой в голосе рассказал ей о Траскере и о том, почему он скрывал это посещение до сегодняшнего дня. Разве все неприятное, что он пережил с Хэвилендом, не стоит этой ее радости, спрашивал он себя.
– А какое там жалованье?
– Две тысячи четыреста в год.
– И мы сможем пожениться? – Это прозвучало так, словно она говорила о каком-то великом чуде.
– Десять раз, – заверил он. – Вот тебе мое официальное предложение: хочешь быть моей женой, если я смогу закончить исследование и осенью получу в Мичигане место с жалованьем в две тысячи четыреста? Прошу ответить.
– Да, – сказала она. – Я буду горда – запятая – и счастлива.
– Подожди, при чем тут запятая?
– Не знаю. Может, потому, что это такое милое слово, – засмеялась Сабина. – Все на свете ужасно мило. И ты милый. Ты такой милый, что я тебя сейчас поцелую. – Она несколько раз чмокнула телефонную трубку. – Мама смеется. Она говорит, что я сумасшедшая. – В трубке послышался приглушенный говор, затем смех. – Она говорит, что я сумасшедшая и милая. А по-твоему, я милая? Или сумасшедшая? Или запятая? Давай увидимся вечером, – взмолилась она. – Хоть на минуточку!
Они условились встретиться в метро на 96-й улице, и он уже собирался повесить трубку, как вдруг вспомнил, что не сказал ей самого главного.
– Эй, мы сегодня получили нейтроны!
– Нейтроны? – Сабина на секунду помедлила, и он понял, что она не знает, должна ли она радоваться, удивляться или волноваться за него. – А они – милые? – спросила она.
Он рассмеялся.
– Ну, до вечера!
Выйдя из будки, Эрик еще улыбался, и улыбка некоторое время держалась на его лице, словно тонкая пленка, прикрывавшая тревожную пустоту, которую он ощущал в себе после ссоры с Хэвилендом. Простые резкие слова «вы мне не нравитесь» продолжали жечь его с удивительной силой. И эта фраза ранила его тем сильнее и глубже, что он отлично знал, почему она была сказана, и понимал, что на месте Хэвиленда сказал бы то же самое.
На станции метро Сабина подбежала к нему с радостно оживленным лицом, но встретила только озабоченное молчание. Глаза ее тревожно расширились.
– Ну, что еще случилось? – сразу же спросила она. – Хэвиленд передумал?
– Все прекрасно, – сказал Эрик. – Хэвиленд согласился продолжать работу, но только после ссоры, и ссоры довольно скверной. Я победил, но это не та победа, которой можно гордиться.
Они вышли из метро, свернули на запад, спустились по длинному склону холма к реке, прошли под виадуком Риверсайд-Драйв и, наконец, очутились в узкой долине. Стояла летняя ночь. Мерцающая, искристая полоса реки уходила вдаль, к темной массе скал, где светились крохотные, с булавочную головку, неподвижные огоньки.
Это было единственное место в Нью-Йорке, где Эрик мог познать истинную цену и самому себе и своим неприятностям. Здесь, у самой воды, ниже парков Риверсайд-Драйв, спускающихся террасами к реке, пролегала пустынная, голая полоска берега. Тут проходила железнодорожная ветка, по которой шли товарные поезда. Деревья здесь не росли, только кое-где виднелась трава да кучи камней. Через каждые полмили, словно маленькие островки отчаяния, тесно прижавшись друг к другу, стояли лачуги, сбитые из ржавого железа, досок, старых ящиков и расплющенных консервных банок. Здесь жили семьи безработных, настолько обнищавшие, что даже городские трущобы были для них недоступны. Город навалился на них огромной тяжестью и вытеснил их сюда, на пустыри, где люди соперничали из-за работы, голодали вместе и переживали свои страхи и заботы в одиночку.
Живя в городе, Эрик никогда не отдавал себе отчета в происходящей вокруг него борьбе за существование. Она шла всюду и везде, и он так близко соприкасался с нею, так привык к ней, что уже ничего не замечал, да и кроме того он был всецело поглощен собою и жил словно в скорлупе. Эрик был слеп и глух язвам этого города. Только здесь, внизу, он постигал характер жизни, кипящей наверху, на каменном плато. С такой нуждой, как здесь, он сталкивался не впервые. Эти городишки из лачуг попадались ему в каждом уголке страны, где ему пришлось побывать. Они невольно притягивали к себе его мысли, потому что стоило ему увидеть такое поселение, как на него внезапно находил страх: кто знает, быть может, и ему суждено кончить этим? Обитатели лачуг не были ни преступниками, ни прокаженными. Это были обыкновенные люди, ничуть не хуже тех, что жили наверху.
Тут ютились рабочие, механики, клерки, инженеры – представители всех тех профессий, которыми держится мир. И если такова судьба людей самых необходимых профессий, то что же может ожидать физика? Здесь, внизу, одно название его специальности показалось бы напыщенным и смехотворным. По сравнению со здешними обитателями он просто богач, который бесится с жиру и страдает от того, что ему приходится выбирать между двумя удобными местечками. Словами «заметное стремление» ничего нельзя было здесь оправдать, ибо у кого тут не было своих заветных стремлений? Невозможность жениться при его жалованье казалась таким пустяковым горем – ведь здесь целые семьи жили, не имея ни гроша. И опять-таки, разве можно здесь произнести слово «физик», не вздрогнув от его нелепости?
Но как эти люди не могли отрешиться от своих надежд, так и Эрик не мог полностью отделаться от мыслей о своих личных проблемах. Они не оставляли его, потому что были частью его самого, как голова, как руки, как свойственные ему жесты. Он привел сюда Сабину потому, что его тянула к себе река и привлекала эта полоска земли, где не было ни парка, ни каменных приступок, отделяющих тротуар от мостовой, и, наконец, он бессознательно искал такой обстановки, в которой жалость к себе показалась бы ему недостойной.