Двойник для шута

Котенок Сту, подаренный ей императором в день свадьбы, весьма подрос и теперь уже никак не мог называться котенком. Правда, до своих грозных родичей — горных львов — ему было еще очень и очень далеко, но любого кота он превосходил размерами настолько, что эти отъевшиеся, важные животные, которых очень любили при роанском дворе, завидев его, спасались бегством. Собаки еще облаивали Сту, но уже не любили подходить близко, ибо имели удовольствие познакомиться с его тяжелой лапой. Сту достигал Арианне середины бедра и был все того же ослепительно–белого цвета. Он обожал играть, как настоящий котенок, и мог часами гоняться за каким–нибудь бантом, привязанным к нитке, но мог и рявкнуть при случае на неугодную ему особу.

По приказу императрицы ему сделали широкий кожаный ошейник, и теперь он носил его, периодически жалуясь на этот противный предмет. Выражая недовольство, он выводил басовитые рулады, срываясь на мяуканье. Звучало это смешно.

У Сту были свои симпатии и антипатии. Арианну он обожал и считал, очевидно, родительницей, потому что именно она выкормила его сперва молоком, а потом и мясом. Кормила его государыня только из своих рук. Почитал и любил он также Ортона, признавая за ним право распоряжаться всей его жизнью и даже ковриком, на котором Сту спал в спальне императрицы. Аластера и его гвардейцев, а также баронессу Кадоган побаивался. Слушался беспрекословно, но шерсть на загривке топорщил и уши прижимал. То же самое относилось и ко всем гравелотским горцам, сколько их ни было во дворце. Ни в грош не ставил львенок прочих близнецов Ортона и многочисленных придворных. С Сивардом ладил, как с равным; на Аббона Сгорбленного шипел. А вот к шуту питал такую же привязанность, как к Арианне и Ортону Агилольфингу.

Именно шут впервые повел ее в дворцовую библиотеку, где она имела удовольствие познакомиться со стареньким библиотекарем Олденом Фейтом — неограниченным повелителем сотни тысяч книг, свитков, табличек, списков и прочих сокровищ. Ошеломленная таким количеством замечательных трудов, Арианна долгое время ни на кого не обращала внимания, а когда оторвалась от чтения толстого романа, посвященного истории острова Окаванги и его правителей, то увидела, как шут и библиотекарь увлеченно спорят по поводу какого–то перевода. И старичок, и Ортон–шут раскраснелись и разволновались, отчего глаза у них сияли как звезды. Шуту неожиданно к лицу оказался пестрый наряд и даже трехцветный колпак с бубенцами.

И Арианна в какой–то краткий миг вдруг поняла, что любуется им так, как еще сегодня ночью любовалась своим возлюбленным. И хотя Ортон–император и Ортон–шут были абсолютно разными людьми, которых она никак не могла принимать за одного человека, она почувствовала в груди странное стеснение, похожее на то, что чувствовала в пятнадцать лет.

Императрица вскочила и убежала из библиотеки, прежде чем изумленный шут и барон Фейт сумели что–либо сообразить.

Она испугалась, что еще немного — и влюбится в очаровательного шута, и что же ей тогда останется делать?

 

* * *

 

Через несколько часов Тиррону стало значительно лучше, и он смог ненадолго встать с постели и пройтись по своей комнате.

Архонта Бангалора терзала мысль о своей полной зависимости от жестокого и коварного главы Ордена Черной Змеи; о том, что сопротивляться ему он не сможет и не сумеет; и о том, какой кошмарный поступок он совершил, подписав приказ о нападении на провинцию Великого Роана. Тиррон никогда не мог разобраться в запутанных и сложных планах Эрлтона, даже в тех случаях, когда маг посвящал его в какие–то детали. Случалось это крайне редко и по настоятельной необходимости, но и тогда архонт чувствовал себя несмышленым ребенком. Большую же часть времени он просто пребывал в томительном неведении относительно происходящего в мире.

Он и в самом деле отличался от узников только тем, что условия его содержания были роскошными. Однако никакой свободы ему не полагалось. Как, впрочем, и ни одному из его многочисленных предков.

Тиррон не знал, как тяжело переносили неволю его отец или дед. Иногда он и думать об этом не желал, предпочитая испытывать страдания лишь в настоящем, иногда прошлое терзало его, словно кровоточащая рана. С самого детства архонт привык к тому, что является лишь номинальным владыкой Бангалора, а на деле все решает и всем заправляет страшный человек в серебряной маске, похожий на ожившего мертвеца.

Если бы не недуг, терзающий и плоть, и душу Тиррона, он, может, и восстал бы против своего тюремщика, но человек слаб — и архонт не мог даже помыслить о том, чтобы несколько дней подряд испытывать боль, которую ои ощущал, если вовремя не получал лекарств.

Он отнюдь не был добровольным страдальцем. Давно, еще в юности, когда любой человек решительней, нежели на закате своих дней, Тиррон думал покончить с собой, чтобы не влачить жалкое, зависимое от своего врага существование. И, к ужасу своему, обнаружил, что не может этого сделать. Ни один из способов уйти из жизни не действовал: мощное охранное заклятие надежно защищало его от преждевременной и насильственной смерти. О, то было доброе заклятие, и никто в мире не смог бы найти запретную магию там, где ее и в помине не было. Просто Эрлтон был слишком умен и коварен — он умел даже добро заставить служить своим целям.

С тех пор прошло много времени. Первые несколько лет Тиррон отчаянно боролся хотя бы за видимость свободы, за возможность умереть по своей воле, пытался страдать, стиснув зубы и надеясь, что боль и болезнь убьют его прежде, чем он сдастся. Но маг оказался сильнее или просто расчетливее. Однажды архонт продержался без лекарства долгих шесть дней. Однако на седьмой дух его был сломлен, и более он никогда не восставал против своего палача. Это ему было просто не под силу.

А лет шесть назад, в небольшой библиотеке, примыкавшей к его спальному покою, архонт обнаружил дневник отца — Лекса Аберайрона.