Страница 114 из 164
Остаток ночи они потратили на то, чтобы подогнать одежду и латы под фигуру йетта, чтобы он чувствовал себя свободно и легко.
Рыцаря из Эйды звали Кайреном Алуинским, и он был простым латником — владельцем маленького замка, потомком древнего и славного, но не слишком знатного рода. Слыл он чудаком и нелюдимом, не бедствовал, хотя и не славился богатством, а главное — прибыл на турнир всего с тремя спутниками: слугой и двумя герольдами. На его щите, разделенном на две равные половины — багряную и черную — стоял на задних лапах медведь с топором в передних на черной части, а на багряной — серебряная рука грозила кому–то изогнутым мечом. Его доспехи, плащ и плюмаж на шлеме были также двухцветными.
Йетт примерил к руке копье и шипастую палицу Кайрена, сделал несколько выпадов легким изогнутым эйдским мечом с зазубринами на конце лезвия.
В это время Гремучник и Бангалорская умба тихо совещались, сидя на ковре, у сундука с одеждой и утварью. Второй йетт, который должен был играть роль слуги–оруженосца, что позволяло ему ходить в шлеме с опущенным забралом, присоединился к ним.
— Итак, какую концентрацию делать? — спросил Гремучник, переставляя на крышке сундука крохотные флаконы, выточенные из цельных кусков хрусталя, аметиста, берилла и лунного камня.
— Рассчитывайте так, чтобы подействовало через день–два, — негромко откликнулся йетт.
— Лучше через два и даже три, — сказал Гремучник. — Турнир завершится, и мы успеем уехать.
— Только не забудь, что ты должен проиграть, — сказал Бангалорская Умба, усмехаясь. — Совсем незачем тебе получать главный приз роанского турнира.
— Не беспокойся, господин, — прошелестел йетт. — Я не получаю удовольствия, убивая или одолевая противника. Я всегда могу остановиться, если того требует дело. Хотя, наверное, первый раз в жизни от меня требуется не убивать…
* * *
— Зачем ты приказал напасть на Ашкелон? — простонал Тиррон, обращаясь к неподвижному мерцающему силуэту, стоящему спиной к нему у окна. — Что тебе это дало, чудовище?!
— Ого, как ты осмелел, — удивился Эрлтон. — Что дало, говоришь? Сделал из тебя не только посмешище, но и врага империи, и теперь, если даже следы приведут ищеек Агилольфинга сюда, на Бангалор, им потребуется какое–то время, чтобы разобраться, кто именно их интересует. И начнут они с тебя, а ты… ты к тому времени вряд ли сможешь что–то объяснить. Мне же нужно так мало, так мало. Скажешь, это не блестящий план? И будешь прав, но у меня не было иных возможностей. Ничего, скоро я стану по–настоящему могущественным, и тогда… Впрочем, тебя не касается, что будет тогда.
— В этом я не сомневаюсь, — ответил Тиррон.
— Ты стал слишком дерзким, — недовольно заметил человек в серебряной маске. — Тебя следует наказать. Думаю, боль, не смягченная ничем, немного охладит твой гнев и заставит задуматься о другом.
Тиррон задохнулся от ужаса, представив себе, какие муки ждут его в ближайшее время, и пожалел, что завел этот разговор. Собственно, какое ему было дело до коварных замыслов Эрлтона? С другой стороны, неужели никто и никогда его не остановит?
Аберайроны не были воинами и отчаянными храбрецами — это правда. Но правда также и то, что никто из них не был ни подлецом, ни негодяем, кроме, разве что, основателя династии — но он сполна заплатил за свою жадность и глупость, и потомки не обвиняли его, чтобы не мучить несчастную душу злыми словами.
Однако оказалось, что оставаться порядочным человеком иногда невозможно без того, чтобы не вести себя как герой.
* * *
Чем эта ночь отличалась от всех предыдущих, Арианна уже к утру не смогла бы объяснить. Есть вещи, которые нужно почувствовать самому, и только тогда они безошибочно будут узнаны. Запах роз невозможно определить как–то иначе, да и незачем. Рокот волн, бьющихся о берег; материя, из которой соткан лунный свет; вкус воды — все это невозможно описать, это нужно прожить, иначе жизнь будет неполной.
Возможно, Ортон, которому уже дважды пришлось увидеть смерть своих близнецов — а это было равносильно тому, что он присутствовал при собственном конце, — стал иначе ценить каждую следующую минуту бытия, понимая, что новый день — это новый подарок, и его нельзя разменивать по пустякам. Так случилось, что каждый день он проживал как последний, и это, естественно, сказалось на его отношении к любимой. Он постоянно спрашивал себя, мог ли бы он со спокойной душой покинуть этот мир, сказал ли ей то, что хотел, сделал ли ее счастливой…
Стремление оставить о себе светлое, доброе воспоминание и еще что–то, существенней, чем просто слова, являлось причиной нового всплеска любви и нежности между супругами. Казалось, они стали понимать друг друга с одного взгляда, скупого жеста, просто понимать — без каких–либо условий. Они угадывали мысли и желания друг друга и жили одним стремлением: отдать как можно больше любви, радости, нежности. И сам собой появился в их отношениях нездешний свет.
Впервые Арианна и Ортон ощутили его присутствие той ночью.
Молодая женщина, которая и прежде была счастлива со своим любимым, до сих пор не ведала, что обладание другим человеком может быть столь полным. Она чувствовала его поцелуи и объятия не телом, но душой, и сердце ее сжималось, как во время полета. Она была уверена, что теперь знает, что чувствуют парящие птицы. Весь мир стал ее Ортоном, и она любила весь мир, она познала гармонию сфер, слышала музыку иначе, чем до сих пор. Каждый человек виделся ей прекрасным, и в чужих глазах она наблюдала отражение своего счастья.