Страница 9 из 15
Можно рявкнуть, как подобает взрослому. Тогда точно отбуцкают. Были бы взрослые – не так стыдно. Но эти мокрогубые щенки...
– Алле, Гимназия! – хриплым басом проговорил один из промзаводских – худой, губастый, с бешеными ромбовидными глазами. – Че здесь забыл?
Кирилл открыл было рот, но внезапно понял, что ему нечего сказать. Отвечать на хамские вопросы – значит, ставить себя на ступеньку ниже этих молокососов. Отвечающий, как правило, существо более низкое и зависимое, чем вопрошающий.
Нет, вопреки всему, он должен играть по своим правилам. И говорить надо так, чтобы не он перед ними отчитывался, а они на его вопросы отвечали. Да только как извернуться?
– Старшие где? – это было все, что придумал Кирилл. Он не успел, правда, подумать, куда заведет его такая дорожка.
– Зачем тебе?
– Не твое дело. – Разговор, кажется, принимал верный тон. При упоминании о старших молодняк присмирел. В дела старших не следует вмешиваться.
Кирилл уже чуть успокоился, хотя пока не выиграл эту партию. Еще предстояло выпутываться. Он рассчитывал, что малолетки сейчас скажут, где искать старших, и он поедет, посмеиваясь.
– Дрын! – заорал вдруг губастый.
– Чего? – донеслось из-за забора водокачки.
– Тут тебя спрашивают.
Кирилл похолодел. Все стало в десять раз хуже, чем было. Что он скажет Дрыну? Это уже не шутки – кто мог подумать, что Дрын в такую рань будет торчать на водокачке?
– Чего? – зубастая физиономия Дрына появилась над забором. – Кто?
Тут он увидел Кирилла. Его ухмылка вдруг видоизменилась, став высокомерной и сурово-решительной.
При этом он удивился, да так, что даже перелез через забор и пошел к Кириллу. Но вовремя остановился – не пристало промзаводским парням бегать к гимназистам. Сами подойдут, если им надо.
– Чего? – подозрительно спросил он, останавливаясь в десяти шагах от Кирилла. Ухмылка его оставалась суровой – пусть этот гимназист не думает, что с ним тут будут дурачиться. Если без серьезной причины побеспокоил – пусть не жалуется.
Кирилл, обливаясь холодным потом, выдумывал эту причину. Он заметил, что над забором появилось еще несколько голов – промзаводская свора прожигала его презрительными взглядами, словно перекрестным огнем пулеметов.
– Разговор есть, – выдавил наконец Кирилл.
– Ну говори.
Говорить на таком расстоянии было не очень-то удобно, и Дрын прекрасно это понимал. Тем лучше. Пусть гимназист помучается и унизится.
– Не для детских ушей, – сказал Кирилл и кивнул в сторону молодняка.
Это было, конечно, лишнее. Явный перебор. Но требовалось выиграть время, а иного способа Кирилл не изобрел. Он сжигал за собой один мост за другим, с каждой минутой все больше себя обрекая.
Собственно, Дрын сейчас мог послать его куда подальше с такими заявочками. Но ему было жутко интересно, какая чрезвычайная причина заставила этого дрожащего гимназиста притащиться в самое сердце Промзавода. Поэтому Дрын махнул головой своим парням: отойдите.
Те отошли. Правда, не слишком далеко – на пару шагов. Их тоже распирало любопытство.
– Ну? – требовательно проговорил Дрын.
– В общем, это... – у Кирилла уже плыли круги перед глазами. Он безвозвратно увяз. Это не бой стенка на стенку перед крыльцом клуба и не массовый карательный рейд в стойбище врага. Это западня, которую сам себе выкопал. И сам должен вылезать – никто не поможет.
– Ну что? – проговорил Дрын уже с раздражением.
– Насчет денег, – еле выговорил Кирилл, мысленно колотя себя по губам. – Мы со своими решили деньги собрать для Машки Дерезуевой.
Кирилл и сам не знал, как такая кошмарная мысль могла прийти к нему в голову. Но это был единственный спасительный просвет, в который ему удалось скользнуть. Ничего лучшего воображение не выдало. Это был правдоподобный повод для разговора, повод, который требовался сейчас как воздух.
В самом деле, такое уже случалось. Три года назад у одного из промзаводских утонул на плотине маленький брат. И тогда действительно все скинулись на помощь родителям – и Промзавод, и Гимназия.
– Машке, короче, надо помочь, – добавил Кирилл негромко. – У нее родителей убило.
– Знаю, – огрызнулся Дрын. Ему вдруг стало немного досадно, что такая идея пришла к гимназистам, а не к нему. Впрочем, Дрыну хватило гордости, чтобы не начать врать: «Да, конечно, мы и сами хотели...»
– Сколько собираем? – деловито спросил Дрын, хотя ответ был в общем-то понятен.
– Сколько получится, – сдержанно пожал плечами Кирилл. – Сколько не жалко.
– У вас на Гимназии уже сколько собрали?
– Не знаю, не считал, – Кирилл обмирал от осознания того, что повис над пропастью. Игра завела его чересчур далеко, не остановишься.
– И когда надо отдавать деньги Машке?
Знал бы Дрын, как бессовестно его сейчас водят за нос, он вбил бы Кирилла в землю одним ударом. Сам бы не вбил – друзья бы подсобили вбить поглубже, по самую голову. А голову оторвали бы и в кусты закинули.
Но никто ни о чем не подозревал. И Кириллу приходилось идти по шаткому мостику дальше.
– Ну, три дня, думаю, хватит, чтоб собрать, – сказал он.
– Хорошо, – Дрын испытующе посмотрел на него. – Через три дня сходимся... Где? На памятнике.
Он, конечно, не упустил возможность навязать свои условия. Впрочем, это были приемлемые условия: памятник Ильичу был нейтральной территорией. Там стояли скамейки, краснели пионы и прогуливались мамы с колясками. Там можно было вести дипломатию.
– Через три дня, – кивнул Кирилл и своим видом дал понять, что намерен ехать дальше.
На лицо Дрына вернулась обычная зубастая ухмылка.
– А чего в сумке-то? – спросил он. – Деньги, что ли, ездил, собирал?
– Нет, не деньги, – спокойно ответил Кирилл, отталкиваясь от земли и устраиваясь в седле. Малолетки расступились и многозначительно посмотрели вслед.
– Э, постой! – крикнул вдруг Дрын. – А кто деньги Машке отдавать будет?
Вопрос был совсем не праздный. Кириллу даже пришлось остановить велосипед и снова встретиться с Дрыном глазами.
Вопрос был принципиальный. Кому достанется эта почетная и приятная миссия? Идти к Машке совместной делегацией совершенно невозможно, это сознавали даже сопливые пацаны. Промзавод и Гимназия не могут прогуливаться бок о бок, поскольку это было бы сокрушительным ударом по древним устоям городской молодежи. Даже для благородной цели нельзя идти против устоев. Потому что на них держится порядок и ясность жизни. А порядка и ясности и так не хватало.
Нести по отдельности каждый свою долю – значит, разводить мелочные церемонии. А мелочиться тут нельзя. Надо прийти, положить на стол и сказать: «Вот тебе, Машка, от зарыбинских пацанов».
– Кто понесет-то? – повторил Дрын, настороженно поглядывая на Кирилла. Тот уже понял, что не отделается дежурным «А какая разница?».
Опять начались сложности. Сказать: «Гимназия понесет», – значит, признать, что Гимназия готова купить себе авторитет за деньги Промзавода. И на те же деньги блеснуть благородством перед красивой девчонкой.
Сказать: «Вы понесете», – с какой стати? Чего ради дарить промзаводским жлобам возможность показать, какие они хорошие и добрые? Да и не мог Кирилл сказать такое от имени всей Гимназии.
– На памятнике решим, – сказал он наконец.
– А как решим? – не отставал Дрын.
– Монетку бросим.
– Монетку? – Дрын на секунду задумался и признал, что так будет справедливо. – Ладно. Присмотрите, чтоб нормально уехал...
Последние слова адресовались малолеткам, которые с усердием бросились выполнять указание. Это был не знак уважения, а совсем наоборот. Не эскорт был приставлен к Кириллу и не охрана, а скорее конвой. «Посмотрите, чтоб нормально уехал» – мол, глядите, как бы не натворил тут чего. Шастают всякие...
Кирилл понимал это и, сгорая от стыда, медленно крутил педали. Разогнаться не позволяла гордость – несолидно, похоже на бегство. Он ехал по улице поселка в сопровождении прыщавых малолеток, словно преступник, которого на виду у народа ведут в клетку. Да и сами малолетки имели такой важный вид, будто действительно конвоировали военнопленного.