стихи

климт климтом

она пьяна, она похожа на черта. ей восемь лет, несмотря на морщины и седость климт. золотая рыбка. и облаченный в облако – двор. и взгляд вороватый соседа. она резка, она, похоже, устала ей хочется спать..., и спать... испаряясь спиртом. климт. квадратные ласки. не по уставу нежная боль. мое неслышное: спите? спите. 1999/10/02

fin

все, чем закончимся, я унесу с собой: полоска на бедрах, корабль над головой, цаплей в изгибе неба подъемный кран. ты не заметишь. четыре часа утра. и город, чужой и нежный ко всем чужим беззвучно прольется из синеватых жил. 1999/10/02

строберри филдс форева

и кто-то в закусочной требовал пудинг... мы землянику сажали под пулями. смеялись, нащупав чуть выше кармашка на синей рубашке кровавое пятнышко. чуть выше кармашка с билетом трамвайным. мы пели. мы песнями разговаривали. соседи с других баррикад возмущались внезапному, в ягодных брызгах, отчаянью. отчаянью-счастью. дитя в бескозырке, серебрянорукое и безъязыкое, нам приносило воды из под крана с осадком. сиреневым в желтую крапинку. война танцевала на старой эстраде под музыку африки. или австралии?? – на помню по карте. красивое место, растоптанное в земляничное месиво. война улыбалась породисто-хищно и все норовила до самого личного добраться ладонью. валютная шлюха. животных спасали снотворным и шлюпками, летящими в воду поспешно и нервно. войну забавляло все это, наверное. седые матроны и сэры в крылатках за наши рубахи упрямыми лапками цеплялись. и мы невоспитанно, дико от них откупались едой земляниковой. мы верили в небо, в достоинство сосен, в то, что непременно порушим отцовское, в совокупленья, в каминные камни, в возможность минуту схватить фотокамерой. война нам кричала: вы – дети, вы – боги, вы – то, что осталось от мертвых, не более... и было так странно, что кто-то, испуганный в забытой закусочной требовал пудинг. 1999/11/01

взросление

мы кричали. слова, будто слюни, сглатывая. торопились закончиться, завершиться на вираже: вот вам юбочка, еле отжитая, еле салатовая с мятным пятныщком, выстиранным уже. вот вам дряхлых религий застывшие гениталии: тщетны поиски бога. стираются пальцы в кровь. и кольцо обручальное, и крупные серьги янтарные и вчерашняя карточка на метро – все останется в памяти газовым сизым облаком, чтобы проще, как птицам, нащупывать путь назад. вот вам водка, вот вам полуголодный обморок, вот рот, вот глаза. мы лишались и ненависти, и гордости. и все слушали, по-младенчески корча рот, как над нами, подводным металлом бряцая в голосе, хохотал повзрослевший Нерон. 1999/11/20

много синего

все было. безнадежней, чем в начале, отчаянней. солдатски-голодна, я лоб узорный стерегла ночами, слезясь на спящий подо мною город, на октябрь молодящийся, на стаи ночной листвы... ресницы теребя, все было. за плечами вырастало, как крылья, ощущение тебя. тогда казалось – жизнь тугой улиткой чуть пискнет и замрет под языком. ладошка, штык сжимая, стала липкой. соседи наблюдали из окон – как в зеркале, в лазурных пятнах гжели, оранжевой луной обнажена спала, обнявшись, пара отражений, издалека похожая на нас. 1999/11/26

корабельное

твой зрачок ядовит и капризен, как ртуть. я напьюсь его сочно и кротко. поймаю в далеком кубинском порту с окарминенным ртом полукровку. и коленями сжав набухающий жар, руку вымыв в прохладном соитьи, воскликну: «во имя стареющих жанн залюбите меня, залюбите! зарубите ладонью чуть выше виска рост и бросьте доверчивым юнгам!» она не поймет. нам придется искать посвободнее на ночь каюту... рвать на ревность и страх синеватую ночь, воя песню измены под утро. семь демонов будут шутить надо мной, кричать попугайски: «полундра!» я вплетусь в увядающий стебель спины, в грудь, в отметины прежних владельцев. я стану собакой припадочной ныть, извиваться, кусаться, вертеться, чтоб, корежа клыки, замочалить во рту вкус любви, заболевшей проказой. зрачок ядовит и капризен. как ртуть у самого краешка глаза. 1999/11/29