Страница 14 из 52
— Вас не смущает происхождение некоторых моих полотен? — спросил Диллер, заглянув в галерею, когда там работал Андрей.
— Нисколько, — ответил художник и с интересом посмотрел на Диллера. Далеко отсюда, на своей родине Андрей не раз встречал сообщения о музейных кражах и скупщиках ценностей. Но в его представлении это были люди особые. Еще мальчишкой Андрей видел одного скупщика на старой ташкентской толкучке Воскресенского базара. Грязный, небритый, хмельного вида тип сидел в тени старого дувала — глинобитной стены — и перетряхивал какие-то тряпки, предлагая их покупателям. Меж собой посетители рынка называли типа «барыгой» и знали, что рванье — одна видимость. Барыга при желании мог достать все — от дефицитных телевизоров до золотых изделий. Он скупал их у местного ворья для перепродажи. И вот, раскрыв в щеголеватом Диллере умудренного опытом скупщика картин, Андрей даже растерялся. Он ясно видел, что фактически между барыгой со среднеазиатского толчка и миллионером с виллы Ринг была лишь одна разница — ворованное они скупали по разным ценам. В мире денег совесть такой же товар, как и бессовестность. Здесь продается и покупается все, успех продажи зависит лишь от предлагаемой цены. Тот, кто может предложить высшую ставку, считает, что вправе обладать купленным, несмотря на его происхождение.
Позже, вникнув в дела «рынка искусств», на котором сильные мира сего приобретали работы известных мастеров прошлого, Андрей понял, что существование такого рынка без воровства и махинаций просто-напросто невозможно. Дельцы, специализировавшиеся на перепродаже краденого, выпускают каталоги, в которые вносятся цены на все мало-мальски известные в мире картины. Принадлежит полотно национальному музею или частному собирателю, хотят его продавать или нет, барыг интересует мало. Они определяют цену, фиксируют ее в прейскуранте и пускают по свету. Музейным ворам такие каталоги служат путеводителями по картинным галереям. Они позволяют точно определять, ради чего стоит рисковать, а что риска не стоит. Более того, имея прейскурант, воры знают, к кому обращаться и кто купит картину. Около тридцати миллионов долларов в год в ту пору составлял оборот антикварной фирмы Сотсби, торгующей картинами в Англии. К десяти миллионам долларов подкатывались обороты нью-йоркского Дома Пар-Барнета.
— И вы не находите мои покупки странными? — спросил Диллер.
— Нисколько, — ответил Андрей. — Это в порядке вещей, не так ли?
— Я вложил в картины немалые средства, — сказал Диллер самодовольно, — чтобы со временем открыть публичную галерею.
— И будет в ней портрет Генри Диллера, — в тон ему сказал Андрей. — Работы малоизвестного художника Стоуна. Я надеюсь, сэр, вы не раздумали позировать? Когда мы можем начать?
Диллер улыбнулся поощряюще.
— Начнем завтра. С десяти. В это время у меня в кабинете хорошее освещение.
9
— Чарли, как ты стал художником? — спросила однажды Андрея Розита. — Только, пожалуйста, не говори, что купил краски и сразу стал рисовать, о'кей? Андрей пожал плечами. В этой истории для него самого до сих пор оставалось немало неясностей.
Кое о чем он, конечно, догадывался, но т о ч н о не знал.
Конечно, рисовать, а вернее, проводить свободное время за мольбертом гвардии лейтенант артиллерии Андрей Коноплев стал сам. И часть событий, предшествовавших началу художественной карьеры, помнил во всех подробностях. Но вот то, как и почему его решили сделать живописцем, в подробностях даже при всем желании рассказать не мог. Не располагал фактами. А факты таковы.
Шел второй год службы Андрея Коноплева — командира взвода артиллерийской инструментальной разведки в Забайкальском военном округе, когда в Москву, в разведцентр ГРУ из Юго-Восточной Азии Верный Человек прислал шифровку. Он сообщал, что в Гонконге в притоне наркоманов скончался некий Чарльз Стоун, художник, гражданин Южной Африки.
Верному Человеку удалось за бесценок приобрести документы и нехитрые пожитки опустившегося на опиумное дно живописца. В этой связи Верный Человек полагал, что вполне возможно проведение интересных комбинаций, если действовать быстро, без промедления.
В разведцентре сообщение встретили скептически. Подготовка разведчика, предназначенного для легализации в чужой стране, — дело сложное и длительное. Во много крат трудности возрастают, если человека надо подготовить под определенные, заранее известные параметры. И совсем непреодолимым выглядит препятствие, когда требуется подобрать кандидата на конкретную биографию.
Начальник Главного управления генерал Григорьев на всякий случай провел совещание. Не скрывая сомнений, он доложил заинтересованным лицам об открывшихся возможностях. Заключая сообщение, сказал:
— По-моему, товарищи, эта та ситуация, в которой око видит, а зуб неймет.
— Может, все же поискать человека в художественных заведениях? — предложил генерал Васильев, любивший остросюжетные комбинации.
— Отпадает, — высказал соображение полковник Корицкий. — Специалист, который будет знать толк в ценностях картинных галерей Запада, для нас дорог и не нужен. Требуется человек военный и лишь потом художник. В конце концов, подготовить офицера, умеющего рисовать, нам значительно проще. А вот художнику в сжатые сроки освоить военные знания профиля, который нам интересен, куда сложнее.
— О трудностях я всех предупредил сразу, — сказал Григорьев. И сделал вид, что перестал интересоваться предложением Верного Человека.
— Разрешите мне попытаться, — сказал Корицкий. Он знал шефа и понял, что настала пора взять инициативу на себя. — Если есть шанс, грешно от него отказываться сразу.
— Что задумал? — спросил генерал Васильев.
— Есть кое-какие соображения. Но они еще не оформились.
— Хочешь взять дело на себя? — спросил генерал Григорьев. — Бери!
— Буду искать исполнителя.
— Добро. Бери и ищи, — утвердил Григорьев. В тот же вечер по служебным каналам связи Министерства обороны в разведотделы войсковых соединений ушла шифровка:
«ДЛЯ ПРОХОЖДЕНИЯ СПЕЦПОДГОТОВКИ ПРОСИМ ПОДОБРАТЬ КАНДИДАТУРУ ОФИЦЕРА В ВОЗРАСТЕ ДО 30 ЛЕТ. ЖЕЛАТЕЛЬНО АРТИЛЛЕРИСТА ИЛИ ХИМИКА. ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ УСЛОВИЕ — СПОСОБНОСТЬ К ИНОСТРАННЫМ ЯЗЫКАМ И ЗАНЯТИЯМ ЖИВОПИСЬЮ. ТИП ЛИЦА — ЕВРОПЕЙСКИЙ».
Уже через двое суток полковник Корицкий отправился в дальний путь «на смотрины». Ему на выбор предложили двенадцать кандидатур. Семь отпали на этапе предварительного ознакомления с анкетными данными. Пятерых Корицкий решил посмотреть сам. Он считал, что одному это сделать дешевле и проще, нежели приглашать всех кандидатов в Москву.
Результаты смотрин оказались удручающими. Корицкий. побывал в Мурманске, Пензе и Новосибирске, но с разочарованием вынужден был признать — поиск не удавался.
Один из кандидатов приобрел в полку славу живописца потому, что удачно срисовывал портреты сослуживцев с фотографий, которые разбивал на клеточки. Второй немного рисовал, но имел явно выраженные монгольские черты лица и для предполагаемой роли никак не подходил. Лицо третьего кандидата от подбородка до виска пересекал тонкий, хорошо видимый шрам. Это делало человека приметным, а следовательно, непригодным для работы, которая требовала особой деликатности.
Четвертый кандидат служил в Забайкалье, и Корицкий полетел туда без особой уверенности в успехе, лишь потому что привык вести дела до тех пор, пока оставался хоть малый шанс на успех.
До Читы Корицкий добирался на перекладных — самолетами военно-транспортной авиации. Затем до нужного гарнизона ехал поездом.
На одной из остановок посреди ночи пришлось выходить. Поезд, дав на прощанье гудок, гремя металлом, ушел во тьму.
Корицкий огляделся. Маленький кирпичный домик станции освещал единственный в округе керосиновый фонарь. В плоском пятне света прочитывалась надпись: «Разъезд № 74». Вокруг ни огонька, ни видимых признаков жилья. Только ветер дул и дул с равномерным и злым упрямством, и от его упругих касаний над головой уныло гудели телеграфные провода.