Страница 7 из 13
Двадцать пять
М. Беляковой
Лишь об осени мысли, дождливо-промозглой. Двадцать пять. Четверть века работы мозга. Все в муку перемелет эпохи жернов. Но не хватит времени, сил и нервов как пчела возвратиться в родимый улей, где тебе готовы шкаф, стол и стулья, ибо не существует труднее преграды, чем вернуться туда, где тебе не рады, где подошва цела, но дырява память, где лежачему плюс — невозможность падать, где пространство беспечно кончается дверью, где услышав «Люблю», отвечаешь «Не верю», где привычней печаль, чем письмо в конверте, где приятней, чем жизнь, ожидание смерти, где подался в торговцы начитанный пастор, где бессмысленно все: календарь и паспорт. Двадцать пять. Четверть века. Осталось просто отыскать ответ, не найдя вопроса, и поставить точку, а лучше прочерк, помня: «пальцы ломая — ломаешь почерк». Если время и стрелки часов застыли, все становится неким подобьем пыли. Потому все слова, недомолвки, мысли, не дойдя до Бога, в ночи повисли.«Жизнь прожил как в кошмарном сне…»
Жизнь прожил как в кошмарном сне, страшным криком подернут рот. С каждым мигом тусклее свет. С каждым часом все ближе гроб. И, бесформенна как вода, переполнила сердце муть. Смерть идет по твоим следам и не в силах с пути свернуть. Ты забыл голоса родных, но шептала тебе душа: если лупит судьба под дых — значит, можешь еще дышать. И не важно, пройдешь ли путь, где опасна любая пядь, только если решишь уснуть, — сил не хватит на то, чтоб спать. Потому с каждым днем сильней ты тисками столетий сжат, чтоб однажды припасть к земле и остаться на ней лежать. И понять сквозь предсмертный бред то, что раньше понять не мог. С каждым мигом тусклее свет, с каждым часом все ближе Бог.«Только недавно виделись — нет в живых…»
Только недавно виделись — нет в живых. Только вчера курили с ним — некролог. Пусть фонари на улицах зажжены — в метре от двери не различить порог. В памяти мало образов, больше цифр. В мыслях все меньше рифм, все грубее мат. Время платить долги, отдавать концы — не убежать от проклятых этих дат. Телек врубаешь — взрывы, война, теракт. За ночь опять — тот повесился, этот сдох. Вновь метроном часов отмеряет такт музыки той, от которой весь мир оглох! В ранах душа вся, да в ранах не ножевых, нечто похуже — сквозь время ее волок… Только вчера курили с ним — нет в живых. Только недавно виделись — некролог.«Створками окон ночь, разделенная пополам…»
Створками окон ночь, разделенная пополам, обходит свои обители с видом вальяжно-серьезным. Сигареты смолю, не внимая Минздрава словам, но завидев трамвай, вспоминаю про Берлиоза!Затворник
I В городе, где некому сказать «До встречи» и разбитом улицами на квадраты, слух очертит частицы речи как стрелки сектор на циферблате. Когда сердце, работу на миг убыстрив, вдруг застынет в раздумьях, не понимая, то наружу прорвутся немые мысли, бесконечные, как прямая. Станет страшно, когда лишь коснется слуха пустоты всеобъемлющей голос тихий, а в своем отражении узришь старуху, у которой ты покупал гвоздики, то заметишь отчетливо: мир не вечен, ты не вспомнишь лица, забудешь даты в городе, где некому сказать «До встречи» и разбитом улицами на квадраты. II Не расслышать звук с десяти шагов потому, что вовеки не докричаться до других, что делает этот год схожим с умолкнувших цивилизаций пустотой, тишиной, — всем, что там внутри до сих пор существует, по крайней мере, можно это предположив, мудрить, или, во всяком случае, в это верить. Утром при свете любой предмет стремится выделиться из массы прочих. Потому, когда видишь в окошке свет, предпочитаешь дождаться ночи. Проникает в сердце разлуки сталь как река свой бег устремляет в устье. И раз Бог грехи отпускать устал — Время наши грехи отпустит. Утекает сыпучего сна песок, что сквозь память лет прорастет щетиной. Даже если проснешься — кошмарный сон становиться реальней и ощутимей… Где от всех начинаний в итоге зло проявляется как шрам от удара плетью, гвозди никем не высказанных слов ржавеют под кислотным дождем столетий.