Страница 3 из 4
Ближе всего мы подошли к музыке, когда он попросил меня принести ему мою гитару, потрогал ее и сказал:
— В основном металл и пластик. Жизнь закопана слишком глубоко. Тебе нужен другой инструмент.
— Конечно, нет проблем, вот только выпишу чек. Лучше взять струны из золота или платины?
Он не понял сарказма.
Когда лето закончилось, Рашем, вроде бы, изменился.
— Непросто найти общий язык с музыкой Джа, — сказал он однажды. — Мистер Стиг, вы еще не готовы. — Он вздохнул. — И можете никогда не быть готовы. — Он посмотрел на покрытый паутиной потолок и почесал голову. Я впервые увидел, что он немолод. Похож на старую лошадь. — Но у меня осталось очень мало времени, — продолжил Рашем. — Мистер Стиг, у меня для вас одно последнее поручение. — На сей раз его поручение имело смысл.
Пока он не настоял на том, чтобы отправить со мной Джимми Твиста, я не понял, насколько это для него важно. Мы потратили целый день в гитарных магазинах, пытаясь найти инструмент, о котором он говорил. А увидел несколько гитар, которые мне очень понравились, а одна была розового цвета, но их он отклонил с недовольным вздохом.
Я увидел гитару, которой какой-то придурок отломал гриф, пытаясь приспособить ее для тяжелого металла. Я показал ее Твисту и объяснил, что могу приделать ей уцелевший гриф от моей старой гитары.
Клянусь, я видел слезы у него на глазах, когда он ответил голосом Рашема:
— Хорошая мечта. Только живых можно вылечить. Мертвых нельзя разбудить. — Мы продолжили наш поход. К вечеру с меня хватило:
— Хватит, — предложил я. — Может быть, завтра нам больше повезет.
— Нет, — сказал Твист. — Это должно быть сегодня. — Скоро придет время Рашема. — Я воспротивился, но мы зашли еще в один магазин.
Я пытался настроить старую гитару с грифом, похожим на хобот, когда я услышал волшебные звуки. Я пошел на них и увидел Твиста, нежно водящего пальцами по струнам старой пыльного контрабаса.
— Стиг, — сказал он, — вот она.
— Джимми, — сказал я, — я не буду играть на контрабасе.
— Это оно, — повторил он. — Он не обратил внимания на мои протесты, а повернулся к продавцу и стал торговаться.
Через полчаса я вышел оттуда контрабасистом.
Твист настоял, что ночью он возьмет контрабас к себе в комнату. Я устал после дня шопинга, поэтому рано лег, но около полуночи один из его друзей разбудил меня стуком в дверь.
— Рашем сказал подняться, — сказал он. Я натянул штаны и последовал за ним.
Очевидно, Рашем долго к этому готовился. Квартира была забита чернокожими, лишь некоторых из которых я знал. В воздухе пахло жареным цыпленком и гашишом. Страннее всего была тишина в квартире. В эту ночь совсем не было дикой и властной музыки.
Мой контрабас лежал посередине на полу, окруженный свечами. Рашем стоял на коленях перед ним, гладя его гриф и что-то бормоча на островном диалекте. Он посмотрел на меня:
— Друзья, время пришло.
Немедленно прекратились всякие разговоры. Один за другим, люди становились на колени вокруг контрабаса. Одна за другой, свечи гасли, пока не осталась одна свеча в центре круга.
Рашем встал и поднял контрабас, как будто собирался играть.
— Друзья, — начал он, — сегодня мы собрали вас, чтобы принять в наш круг последователя. Мистер Стиг, подойдите!
Я остановился на границе круга. Он посмотрел на мои штаны:
— Вы собираетесь лишаться всей кожи или только выше пояса? — Наверно, я растерялся, потому что он закричал: — Снимай штаны, дурак!
Мне захотелось засмеяться и уйти, но я посмотрел на все эти черные лица и не смог. Вместо этого я, краснея, расстегнул молнию и снял штаны. Некоторые женщины презрительно поглядели на мой бледно-лиловый зад, потом отвернулись.
— Так лучше, — сказал Рашем. — Теперь возьми свой инструмент. — Он протянул мне контрабас. Я неуверенно шагнул вперед, потому что взять контрабас — значило встать так, что зажженная свеча была между моих ног и были видны мои… более интимные органы. Но я поступил, как было сказано, и стоял так, пока он качал головой и что-то бормотал.
— Рашем? — прервал я его шепотом. — Это что-то типа магии?
— Да, — сказал он после минутного раздумья.
— Это… черная магия?
— Да! — Он широко улыбался.
— Э-э… Я не то чтобы верю, что она у меня есть, но я ведь не продаю никому свою душу?
Глаза Рашема вылезли из орбит, а потом Джимми Твист начал смеяться. Через секунду смеялась вся комната.
— Твою душу? — Рашем наконец проговорил, вытирая слезы. — Зачем мне эта жалкая вещь? Белый мальчик, я не отбираю твою душу, я даю ее тебе!
— Но вы сказали, это черная магия! — Я был окончательно сбит с толку.
— Глупец! — засмеялся он. — Ты думаешь цветом своей кожи. Белый — хороший, черный — плохой.
— Но люди Джа знают: лицо больного будет бледным. Лицо мертвого будет белым. Лица насильника и жертвы будут белыми. Ты ничему не научился у Дакбери?
Потом они говорили о кристаллизованных идеях. Тут я наконец понял. Дакбери не был злом. Его ошибка была в том, что он слепо служил и хорошим, и плохим без вопросов. На нем камнем висели века традиций и предрассудков. В конце концов из него выжали все возможное, и теперь он сидел на крыльце и вспоминал свои битвы, пытаясь уверить себя, что ему там было хорошо.
— Плодородная земля будет черной, — продолжил Рашем. — Здоровый, красивый, свободны будет черным. Ты готов потерять свою кожу или ты еще не решился?
Старый Дакбери позволил своей коже заглушить голос его души. Как и я.
— Я готов, — сказал я без раздумий.
О, каким подарком был язык, что я могу описать ту ночь! Ритуал был завораживающим! Мне бы хотелось оказаться в Кентербери и сказать: «Парни, я нашел кое-что, что мы потеряли!», но я бы не знал, что сказать дальше. Что мои уши все еще звенят от песен и смеха и от музыки, подхватившей меня и понесшей?
Что Рашем сделал меня частью музыки и в один миг исполнились все мои мечты?
Они наверняка всего лишь снисходительно улыбнутся, если я скажу, что я и контрабас слились воедино, ближе, чем любовники. Мои пальцы летали по струнам без усилий, и я играл все ноты правильно. Между моим сердцем и моим контрабасом больше не было барьеров, так же как не было барьером между моим сердцем и рукой. Я тоже стал инструментом, играющим в великом танце, движущем землю и небеса. Рашем показал мне мелодию.
Слава щедрым Джа, я нашел мелодию!
Когда я снова проснулся, над Лондоном занимался рассвет и я был в своей комнате, обнаженный, но счастливый и уверенный. Где-то в глубине моего сердца проснулся Стиг Боллок. Он услышал, как я играю, и был поражен услышанным.
Нет, я не превратился внезапно в великого музыканта. Я играл ровно настолько же талантливо, как и вчера. Но теперь я кое от чего избавился: от страха, от стыда, от цинизма Стига по поводу стоимости музыки. И кое-что я приобрел: знание, что я одарен и всегда был одарен. Смешно, но это вовсе не награда. Это соревнование. При рождении мне был дарован музыкальный талант, и Создатель ждал до сих пор, чтобы посмотреть, что я с ним сделаю. Рашем преувеличивал, говоря, что дал мне душу. Скорее, он ее пробудил от векового самоотрицания.
Я сбросил мою греховную шкуру.
Когда солнце встало, я надел штаны и спустился к Дакбери. У меня было впечатление, что сейчас я могу излечить его одним прикосновением.
В халате и тапочках, он отворил дверь. Его волосы и усы были идеально причесаны, но его лицо было еще кислее обычного.
— Дакбери! — заорал я, хватая его за рукава. — Хватит наказывать себя! Ты прощен!
Секунду он смотрел на меня, как будто я сошел с ума, а потом на его лице отразилось сострадание:
— Я вижу, — сказал он тихо. — Они победили. — Он осторожно освободился из моего захвата. — Что они сделали? Убедили тебя, что черное — это белое? Показали тебе дьявола и сказали, что это Бог? Я видел много хороших людей, попавшихся на их удочку. Старый трюк.
— Нет, вы не так поняли!