Страница 7 из 82
— Нет, в переносном смысле. Деньги там были, доллары.
— Много?
— Мне не хватило мужества пересчитать их, небось, немало. Лежали в банковских упаковках, туго набитые в целлофановый кулек. А с полсотни тех пачек таки набралось бы!
— Сотками?
— А то! Кто же другую купюру держит в загашнике?
— Это ж, мама мийя, пятьсот тысяч, полмиллиона!
— Теперь я уверена, что для него это не деньги, а пустяки. Беспокоит другое, ведь фактически мы с подругой совершили кражу. Да еще и документы стибрили, цены которым я не знаю. Вот и убегаю, подруга. Поняла? Он меня убьет, если поймает. Восточный мачо, надо считаться с темпераментом.
— Это сегодня случилось?
— Да. Конечно, немного денег я оттуда взяла, ведь из-за него я осталась голой и босой, без крыши над головой. А все остальное оставила у подруги. Меня спасает надежда, что он не сразу сообразит, чьих это рук дело. Я же свои вещи не трогала, может, он на меня и не подумает.
Пораженная услышанным, Татьяна долго молчала, мяла в руках салфетку, вздыхала. Уже был допит коньяк и сметены, как за плечи брошены, закуски.
— Вот что, — в конце концов решилась она. — Наверное, в таких серьезных случаях шикарные женщины закуривают пахитоску, — пошутила над собой, тяжело отваживаясь предложить придуманное. — Поехали со мной в Славгород. Никто тебя там не найдет.
— Это где? И что я там буду делать?
— Это большой рабочий поселок, красивый. Будешь обслуживать читателей в сельской библиотеке, она давно уже стоит закрытая — нет работника.
— А ты чем занимаешься?
— Я? — Татьяна смущенно улыбнулась.
Неужели пронесло? — с затаенной радостью подумала Люля, оценивая ситуацию, которая исподволь налаживалась. И не просто пронесло, а принесло результат — она получила приглашение ехать с Татьяной к ней, вот вам и тарелочка с голубой каемочкой. Пользуйтесь на здоровье.
Такая легкая победа над Татьяниной настороженностью, проявившейся в первые минуты знакомства, — даже выгода в виде приглашения ехать в поселок! — привела Люлю не просто в замешательство, а в настоящую растерянность. Да не ловушка ли это часом? Как-то все очень легко идет, неестественно. Девушка не привыкла получать подарки от капризной судьбы, разве что они были запрограммированы еще до ее рождения. Так в этом не было ее заслуги. А если взять в общем, то все, чем она жила долгое время, с трудом выхватывалось ею из кормушки жизни. Долгое время…
Улита Омахина считала себя нереализованной личностью.
Началось это давно, весьма давно. Люля мысленно хмыкнула, посмеявшись над собой, — какие ее лета, чтобы так говорить? Давно…
Вспомнились мама, отец, а больше всего бабушка Анна, или Нюра, как обыкновенно ее называли знакомые. Она нянчила девочку и воспитывала в течение нескольких лет.
— Это сейчас для тебя время долго тянется, — объясняла бабушка девочке. — А с возрастом бег его будет убыстряться. Так что не торопись взрослеть.
Люля любила прихорашиваться, случалось, оставшись одна, она надевала бабушкины праздничные туфли на высоких каблуках, красила губы яркой помадой, наяривала щеки румянами и крутилась перед зеркалом, изображая артистку.
— Выступает певица театра имени Немировича-Данченко! — объявляла свой выход, затем делала реверанс и заводила песню, одну из услышанных по радио.
Вокальными способностями Бог ее не обидел, тем не менее девочка не умела ими правильно пользоваться. Она вытягивала шею, старательно беря высокую ноту, и горланила так, что аж глаза вываливались из орбит. Кошка, единственный свидетель этих спектаклей, сидела на теплой батарее, смотрела на нее испуганными глазами и пряла ушами. Иногда состояние голосовых связок было менее удовлетворительным, и Люля срывалась на настоящий вопль, старательно выводя рулады наподобие соловьиных трелей. Кошка этого вынести не могла — она схватывалась и, панически мяукая, в несколько прыжков выскакивала на улицу. Однажды на выступление «певицы театра имени Немировича-Данченко» натолкнулась бабушка Нюра.
— Ты чего орешь, как резанная? — встревожено забежала в дом, а поняв, в чем дело, рассмеялась до слез.
— И я… и я такой была, — успокоила Люлю сквозь смех, чтобы девочка не обижалась на нее и не стыдилась своего красивого бархатного голоса. А дальше сказала те слова о странной взаимосвязи между скоростью времени и возрастом человека.
Трогательное детство — о, как ей хотелось вернуться туда, хоть на миг ощутить его благоухание! — кончилось весьма быстро, трагически оборвалось, когда ей едва исполнилось десять лет.
Мамы и отца у нее не стало еще в раннем детстве. Это другая история, и такая болезненная, что Люля не хотела касаться ее ни в рассказах, ни в воспоминаниях. Точка в еще ней не поставлена, не выяснено до конца, что и как с ними случилось, кто виноват и живы ли они до сих пор где-нибудь, или нет их нигде. Может, придет время, и душа позовет Люлю докопаться до истины. Может. Но она даже не помнит того времени, может, потому что не было наглядных признаков прощания навек — ни похорон, ни плача. А со временем не стало и бабушки — внезапно умерла от сердечного приступа. Тогда время было такое — переломное, перестроечное, немилосердно жестокое к тем, кого застало неожиданно.
Люля осталась с прабабушкой Улитой, старой и больной женщиной, которая, хоть и любила ее очень, но вынуждена была отдать в интернат, как только девочка окончила начальную школу и пришло время идти в пятый класс. Когда именно прабабушки не стало, Люля тоже не помнит, ведь известили ее о том не сразу, а спустя некоторое время. Ощутить горе или потерю отерпшее детское сердце не смогло, так как не умело тосковать по потерям, не наблюдаемым воочию. Лишь спустя некоторое время девочка с печалью осознала, что ездить в гости ей теперь не к кому, и радость каникул, как и любая радость, надолго покинула ее. Если не навсегда, так как до сих пор она знала не истинную радость, а эрзац — жалкий ее заменитель.
— А ты чем занимаешься?
— Я? — Татьяна смущенно улыбнулась.
Она мяла салфетку дрожащими пальцами и, видно было, подбирала слова для начала рассказа, — ведь в ее истории было много неординарного. Она вот способна на смешные, с точки зрения окружающих, поступки, если иметь в виду пластическую операцию, например. Затем пошла напрямик:
— Собственно, ничем особенным. Работаю библиотекаршей в школе. Так же, как и ты, я рано осталась без родных. Но, видишь, ты помнишь родителей, бабушку свою и прабабушку, а я никого не помню. Спустя время узнала, что сразу после рождения мама оставила меня в роддоме.
— А ты не пыталась разыскать ее? — спросила Люля. — Я чего спрашиваю? О себе я точно знаю, что у меня никого нет, а твои, может, где-то есть, будут рады тебя видеть.
— Вряд ли рады, если бросили. Но я пыталась. И рассуждала так же, как ты сейчас сказала. Но узнала только то, что мою маму сняли с московского поезда, когда у нее начались схватки. Это случилось в Синельниково. Поэтому со временем я и оказалась в Днепропетровском детдоме. Документов у роженицы не было, и в роддоме она предъявила удостоверение работницы Ивановской ткацкой фабрики имени Ленинского комсомола, выданное отделом кадров на имя Проталиной Вероники Федоровны. Я даже нашла фельдшерицу, которая принимала роды и хорошо помнила тот случай. Она рассказала, что женщина была некрасивой, но очень молоденькой и что еще тогда она, хотя фотография на удостоверении совпадала с внешностью предъявительницы, подумала, что удостоверение не настоящее. Тогда это легко можно было устроить. Кто-то из работниц отдела кадров оказал услугу своей дочке или подруге, или дочке подруги, чтобы разыграть именно такой сценарий событий, если он им предоставлял желаемый выход из ситуации.
— И ты не продолжала поиски?
— Продолжала. Я написала на фабрику письмо, но мне ответили, что такой ни служащей, ни работницы там никогда не было. Потом я еще посылала запросы и даже однажды собралась и поехала в Иваново. Побывала на фабрике, заходила в отдел кадров. Расспрашивала, не помнит ли кто-нибудь девушку, которая уехала на отдых беременной, а возвратилась без ребенка и без признаков беременности. Никто ничего мне не сказал. Конечно, более двух десятков лет прошло.