Матка

— А тебе нужна подготовка для общения с людьми?

— Нужна. Это моя профессия. Я же сказал, что работаю наблюдателем околоземных вод. Эта пирамида, которую невежественные люди принимают за гору, специально оборудована для перехода людей-рыб в физический мир. Мы сотрудничали с некоторыми из древних, по вашим меркам, цивилизаций. Например, в Междуречье. Там нас принимали за богов.

— В чем цель ваших контактов с людьми?

Никомед пожал плечами.

— Ты еще спроси: зачем бог создал мир? Ну вот, например, я — ученый. Стало быть, цели — исследовательские. Бывает интересно.

Я задумался. На мой вкус, для одного разговора информации набралось достаточно. Я решил напоследок спросить о будущем, но трудно сформулировать фразу о том, чего не знаешь, и я говорю:

— Никомед, на что посоветуешь обратить внимание по жизни?

Человек-акула покосился на меня с любопытством.

— Ваша цивилизация так же, как и наша когда-то, находится сейчас на краю гибели. Ты должен понять, что вам предстоит сделать решающий выбор. В память о встрече я оставлю тебе одну вещь.

Тут он опустил руки в воду, между его ладонями пробежала вспышка, и через мгновение он протянул мне небольшую табличку из металла, которого я никогда не видел, и с непонятным способом нанесенными изображениями: птица, какие не встречаются в природе, с крыльями и хвостом, похожими на следы от комет, и длинной изогнутой шеей; огромный дворец, плавающий в небе среди звезд; и шар планеты, с океанами и материками, а над ним — как будто изогнутая сабля, мелькнувшая мимо. Табличка светится серебристым светом с лиловыми и малиновыми разводами — страшно в руки взять, а рисунки горят, как расплавленное золото.

Человек-акула спрашивает:

— Ты понял?

Я, если честно, понял только, что мне надо над чем-то серьезно подумать, но киваю молча. Никомед взглянул на Белю, она кивнула, я по общему примеру снял маску и вдруг снова почувствовал, словно меня куда-то уносит поток воды. А потом внутренний зал пирамиды исчез, и — раз! — я выныриваю в каком-то водоеме, а вокруг — вечернее небо, деревья темные и гора. Я понял, что оказался у подножия кургана, с вершины которого началось мероприятие. Неподалеку вынырнула Беля и кричит мне:

— Ну как?

Я хотел помахать рукой в смысле: все в порядке, и заметил, что держу ту самую табличку. Насчет ее значения — ума не приложу, но она и сейчас здесь со мной, в палатке, могу показать…

(Александр Геништа) — У меня какие-то сумбурные воспоминания. Беля сказала, что я бестолковый (смеется).

(Стас Ладшев) — Ну, все-таки?

— Началось все с того, что Беля раскапризничалась и говорит: пусть в город кто-нибудь поедет! Поискала взглядом и на меня показывает: вот ты езжай! Я говорю: зачем, Беля? А она заявляет, как будто первое, что на язык пришло: яблок мне привезешь! Я думаю: где я их буду искать? — но говорю: ладно… А она: и платье — такое, чтоб мне подошло! Я думаю: ничего себе, но говорю: поищу… А она: и почитать что-нибудь! Я говорю: в какую сторону хоть ехать-то? А она: езжай, езжай в любую, рано или поздно обязательно куда-нибудь приедешь!

С тем и отправился. И вот, вечереет, кругом — одни горы. А я то чуть на повороте в обрыв не слетел, то чуть в дерево не въехал, то вдруг руль слишком сильно выворачиваю, то как-то незаметно для себя скорость прибавляю. Сначала думал — случайно, потом — что от усталости. Но постепенно начинаю понимать, что машиной кроме меня управляет кто-то еще. И как только я начал за своим вождением пристально следить, чтобы эту постороннюю силу вычислить, она проявилась по полной программе. Короче, машину я еле остановил: то ее вперед бросало на несколько метров, то есть буквально по воздуху, то крутило во все стороны, то раскачивало. Съехал я кое-как на обочину, вывалился на землю и ну бежать, пока меня вместе с транспортом не прихлопнуло. А темно уже, не видно ничего. Пытаюсь я оглядеться, и вдруг — как будто мне вспоминается, что Беля перед отъездом сказала: ты, если будет трудно, из травы, которую я тебе дам, костер разведи! Лезу в сумку — а там, правда, моток сухой травы. И я костер разжег.

Поначалу вроде казалось: лучше стало. Никаких подозрительных явлений. Я в костер веток накидал и думаю: надо, выходит, ждать до утра. Вдруг слышу: шаги неподалеку. Сначала решил — показалось, потом — что габбро. А потом уже слышу топот со всех сторон, и так близко, что не может их быть не видно! Тут я понимаю, что тени вокруг какие-то уж слишком подвижные и густые. Немедленно вываливается из темноты бесформенная черная сущность и сопит, как медведь. Че ты ржешь? Это сейчас смешно рассказывать, а тогда я чуть седой не сделался!.. Толпятся, стало быть, вокруг меня чрезвычайно увесистые тени, толкаются и лезут к костру. Хватит ржать!

— Продолжай, продолжай…

— У меня возникла устойчивая уверенность, что им нужно задушить сначала огонь, а потом — меня. И вдруг я как будто вспоминаю, как Беля мне напоследок говорит: если увидишь тени какие-то странные, брось в них что-нибудь из огня — головешку или веточку. Я выхватил из костра горящую ветку и ткнул в одну тварь — все как вспыхнет! Как будто огненный столб передо мной появился! А другая тень совершенно отчетливо начинает выкручивать мне руки. Я развернулся, сунул в нее ветку — опять огненный столб передо мной! Тут уж остальные навалились и давай меня хватать. Я упал, дополз до костра и стал голыми руками угли разбрасывать. Как будто метеоритный дождь начался! Загорелось все, заблестело, огненные столбы вокруг мечутся и гудят. Я думаю: все, конец, сейчас попаду под один такой — только пепел останется. И вдруг вспоминаю слова Бели: а если совсем плохо станет, ты прыгни сам в огонь! Оборачиваюсь, а вместо костра — стена от горизонта до горизонта, высотой до неба, вся шевелится и переливается рыжим! Я взял и в нее прыгнул.

(пауза)

— Ну, а дальше-то что?

— В том-то и дело, что ничего! Ничего не помню… Очнулся утром. Вся поляна, где я ночевал, в подпалинах, трава смята. Такое впечатление, как будто я действительно угли разбрасывал и по земле катался. Ладони в ожогах. Ну и чувство такое, как будто по мне асфальтовый каток проехал. Сажусь я в машину и думаю: куда ехать?.. Нескольких минут не прошло, вижу — город. Мертвый, одни габбро кругом. Останавливаю машину и первое, что попадается — аллея с высохшими яблонями. Иду дальше, и спотыкаюсь о разбитый манекен в длинных лоскутах от истлевшего платья. Оглядываюсь и вижу разломанный пополам газетный киоск — все щебнем засыпало, брошюрки лежат в земле черные от дождя. И тут я отчетливо понимаю, что ничего уже не найду и пора возвращаться.

Только подъезжаю к долине, как Беля навстречу — и кричит: ну, что ты там видел-то? Я сдуру говорю: чего-чего, одни габбро кругом. Она рассердилась: в огненном городе что, спрашиваю, видел?

И тут я вдруг вспоминаю, как шел после огненной стены среди каких-то вспышек — то ли сад, то ли лабиринт, все горело, и жар чувствовался… но как будто не обжигал. Ласковый такой, чистый. Но я там никого не встретил, только птицы какие-то пролетали иногда, с длинными хвостами… Я говорю: видел я огненный город, только он был пустой. Беля глаза вытаращила: что, совсем пустой?.. Я: ну да, только, смешно сказать, жар-птицы какие-то летали, как в сказке… Беля глаза закатила: и что, ты с ними даже не поговорил?! Я опешил: а что, надо было?! Она кричит: ты, дурак, думал, они там для красоты, что ли?! А яблоки привез? — спрашивает.

И тут мне вспоминается, что да, появлялось там в золотом воздухе нечто: как будто сверкающие шары осыпались и таяли… Отвечаю: забыл… — а сам вспоминаю, как среди бликов сворачивалось что-то, действительно, похоже на песочные часы или на платье, и листы какие-то как будто мелькали, как страницы в книге… Беля смотрит сердито: и остальное забыл? Я киваю… Беля только руками всплеснула: ну ты и бестолочь — это ж надо, подняться на высоту планет и светил, увидеть смену эпох, зарождение галактик и в буквальном смысле ничего оттуда не вынести! Я не нашел ничего лучше, как возразить: да разве все это можно было оттуда забрать? Беля орет: а ты пробовал?!