Матка

— Но мы же не чувствуем эти силовые потоки, — заметил кто-то.

Беля внезапно посерьезнела.

— Достаточно, — махнула она рукой, призывая всех опустить оружие, и задумчиво прошлась взад-вперед, заложив руки за спину. — Вот что я вам скажу, герчеяуре, — и это будет мое последнее напутствие, — строго сказала она. — Я учила вас, что война — это форма созидательной деятельности. А теперь я скажу вам больше: война — это высшая форма созидательной деятельности. В обычных обстоятельствах вы пользуетесь привычным арсеналом своих качеств и не ищете перемен, потому что всего, что у вас есть, достаточно. И только ситуация смертельной опасности может заставить человека выйти за пределы своих возможностей и открыть в себе новую, прежде неизвестную личность. Лучшее решение принимается в безвыходной ситуации; все остальное — только подготовка.

Беля остановилась и обвела взглядом застывшую вокруг толпу.

— В вас есть внутренняя готовность найти решение, — уверенно сказала она. — Ваше тело будет помнить. Но только в момент неизбежного выбора ваша будущая личность решит, жить ей или умереть. Оружие к бою, — скомандовала она.

Старатели заученным жестом подняли арбалеты, вызвав каскад ярких вспышек. Беля взмахнула рукой, и внезапно все исчезло.

Впоследствии мне, конечно, стало очевидно, что это и был пример упомянутой недавно Белей телепортации. Со временем те, кто выжил в первой битве, научились этому приему; разница состояла в том, что мы освоили лишь самостоятельный мгновенный переход на сравнительно небольшое расстояние, тогда как Беля способна была с удивительной точностью телепортировать на огромную дистанцию целую толпу. Однако в тот, первый случай мгновенного перехода я, невзирая на весь предыдущий опыт, не смог сконцентрировать достаточно внимания, чтобы понять, что произошло. Когда я внезапно оказался в совершенно другом месте, вместо отблесков огня, пляшущих на горных склонах, появились силуэты полуразрушенных зданий, едва различимых в темноте, и я едва не споткнулся о покосившуюся уличную скамейку, ощущение было такое, словно из моей памяти пропал целый кусок жизни, в течение которого я пришел в это место, а потом забыл. Помню только первый выстрел Бели, осветивший на мгновение фигуры остальных старателей и разбудивший габбро. Рев гранатомета волной прокатился по безмолвной улице; снаряд прочертил над нашими головами полосу, похожую на хвост кометы, и разорвался возле стены какого-то дома, рассадив здание пополам — в следующий момент каменные твари взмыли вокруг нас стеной, поднимавшейся, казалось, до самого неба.

Теперь я понимаю, что наибольшее количество жертв пришлось на самые первые мгновения. Я подумать ни о чем не успел, как стрекот каменных крыльев мелькнул мимо меня, и пропал человек, стоявший неподалеку; тут же словно какая-то сила заставила меня отшатнуться — над головой щелкнула каменная клешня. Развернувшись, я машинально оттолкнул тварь многократно отработанным ударом и только подумал об оружии, как из темноты меня буквально окатил фонтан крови. Воздух гремел от шума каменных крыльев и приглушенных криков, и я услышал голос Бели:

— Не оглядываться по сторонам!! Только вперед!

Сосредоточившись на оружии так, словно вокруг ничего не происходило, я попытался припомнить жест, нужный для перезарядки, и в этот момент снова испытал странное состояние, как будто всем телом чувствовал силовые потоки, белые и черные, змеившиеся мимо, как живой узор. Я сам не отдал себе отчета в том, что поднялся над землей, описав в воздухе заученную дугу, машинально рывком руки передернул затвор, и когда световые стрелы посыпались вокруг, я даже не сразу понял, что это мои выстрелы. Я стал различать габбро отчетливо — они казались узлами засасывающей в себя все, что попало, пустоты, а мелькавших среди них людей словно окружал более или менее заметный серебристый ореол, хотя прежде все фигуры полностью сливались с ночной темнотой. Прицелившись, я снова начал стрелять; загремели световые снаряды других старателей. Повинуясь безотчетным порывам, я начал маневрировать в наполненном вспышками и гулом пространстве, однообразно повторяя рисунок движений, усвоенный когда-то на тренировках и оказавшийся эффективным, как ход конем на шахматной доске. Постоянно передергивая затвор, я убедился, что в дистантной боевой системе стрельба и маневр составляют неделимое целое, и если занять подходящую позицию в пространстве, световые импульсы разрушат габбро настолько безотказно и бесповоротно, что на какой-то период поединка, когда я едва только немного освоился с техникой боя, мне показалось, что сражение дистантным оружием — чуть ли не заведомая победа. Моя рассеянность едва не стоила мне жизни: я пропустил удар в голову, свалился на землю, сразу откатился в сторону только благодаря тому, что систематические тренировки довели некоторые движения до автоматизма — рядом со мной немедленно приземлилась каменная тень, и ее разбила световая вспышка, отправленная кем-то из старателей. Я убил спикировавшую на меня вторую тварь серией довольно неуклюжих выстрелов и оставшуюся часть боя продолжал с легким сотрясением мозга.

Специфическая система маневрирования делала нас практически недоступными для габбро, но малейший сбой внимания вызывал неточности в координации — промах, который мог стать фатальным, поскольку в контактном поединке превосходство габбро было бесспорно. Осознав решающее значение предельной концентрации внимания, я начал действовать, как машина, и время словно остановилось. Думаю, здесь тоже сказалось благотворное влияние монотонных, казавшихся бесконечными тренировок, к которым нас приучала Беля. Я как будто остался один, и вспышки световых снарядов, обрывки чужих мыслей, которые я принимал за голоса и порой даже согласовывал с ними собственные действия, какие-то странные видения, периодически как бы вторгавшиеся в мое воображение — как объяснила потом Беля, это были спроецированные через габбро осколки четвертого измерения, их родного мира, — все смешалось в безликий поток новых и новых боевых задач, которые надлежало максимально эффективно и абсолютно беспристрастно выполнять.

Позже, задумываясь над тем, сколько в действительности длился бой, я считал, что около суток. На самом же деле, по словам Бели, мы сражались не больше часа. Я же судил прежде всего по физическому изнеможению, которое у меня вызвали непривычные приемы поединка. Увлекшись боем, я не заметил, сколько трачу сил. В какой-то момент острая боль пронзила все тело, и я невольно опустил арбалет, а потом почувствовал, что не могу больше сделать ни движения и теряю сознание. Очнулся я уже на базе и, как и после прежних инициаций, жизнь казалось каким-то причудливым калейдоскопом набегающих друг на друга снов.

Старатели.

Когда старатели собрались, по обыкновению, в аллее возле жилых корпусов, то предполагали недосчитаться кого-то из знакомых, но отсутствовало около половины людей. Все с таким трудом верили в чудовищные потери, от которых за время странствий с Белей успели отвыкнуть, что даже обыскав всю общину в надежде, что кто-то просто решил побыть в одиночестве, старатели не успокоились и отправились к Беле за объяснениями. Она появилась на пороге своего дома, зевая, и посмотрела на визитеров со скукой. Старатели начали издалека:

— Беля, у нас не хватает половины народу, — осторожно сказала Вероника; прошлой ночью она получила глубокую рваную рану, рассекшую руку, левую лопатку и шею, и теперь избегала без надобности шевелить плечом и головой. Поскольку ответа не последовало, она пояснила: — Мы со вчерашней ночи мало что помним. Может быть ты знаешь, что произошло?

— Все остальные погибли, — буднично сообщила Беля.

Возвращение смерти в повседневную реальность оказалось для старателей огромным ударом. Даже когда они кочевали на машинах, отстреливаясь от габбро с помощью артиллерии, один бой не уносил столько жертв. В толпе старателей пробежал недовольный шепот. Однако Беля, по всей видимости, не планировала затягивать разговор и, лениво развернувшись, шагнула обратно в сторожку.