Страница 153 из 163
— Мне нечего добиваться, кроме расследования. Я хочу, чтобы вы записали мои показания. Вино, которое выпила покойная Анна, — Мио уже знала, что подруга умерла через час после того, как гвардейцы увели герцогиню, — не могло быть доставлено из нашего с моим братом и герцогом дома. В нашем доме никогда не было ни бутылки вина с виноградников Изале. Кто-то подменил его. Молчаливый секретарь, похожий на тень, не взялся за перо. Он смотрел в стену перед собой, словно на сероватой штукатурке был нарисован как минимум натюрморт, да еще и кисти Флаона. Должно быть, секретарю виделись пышные медно-рыжие окорока, ярко-алые томаты с кожицей, готовой лопнуть, горы сочной зелени, пестрые тетерева, не потерявшие в охотничьих сумках ни перышка, спелые яблоки с карминно-красными боками, черно-лиловый виноград и прочая роскошь, которой герцогиня была лишена уже который день.
— С чего вы взяли, что покойная пила вино из Изале? Герцогиня проигнорировала неподобающее обращение простолюдина. Вместо замечания, она уперлась взглядом в яркие светло-карие глаза следователя. Длинные темные ресницы отбрасывали тень на высокие точеные скулы. Допросчик, судя по выговору — сеориец в десятом, если не сотом поколении, — не смутился. Он тоже смотрел на герцогиню Алларэ, ожидая ответа, и Мио вдруг почувствовала себя старой соломенной куклой, которую жоглары бросили на потеху ребятне.
В почти что янтарных, или, скорее, оттенка гречишного меда глазах следователя она не видела себя. Ее — первой красавицы Собраны, самой умной и обаятельной из женщин столицы — там попросту не было. Во взгляде сеорийца отражалось иное: упрямая обвиняемая, от которой нужно добиться признания. Мио могла бы быть старухой или двенадцатилетней девочкой, сказочной уродиной или Матерью Оамной во всей красе зрелого плодородия богини — это ровным счетом ничего бы не изменило.
— Я узнала его запах и вкус. На стенках бокала остались капли.
— Вы смогли определить марку вина по нескольким каплям? — устало опустил веки следователь. Он не верил Мио ни на ломаный серн, и не стеснялся это показывать.
— Сударь Кана, вы забываете, что я — герцогиня Алларская! Для меня это так же просто и привычно, как для вас — различать белый и черный хлеб. Вы же не спутаете крошки пшеничного и ржаного хлеба?
— На бутылке была этикетка с подписью винодела. Это эллонское вино.
— Какая же марка?
— «Горное сокровище». Мио задумалась. Да, Реми отправил три бутылки «Горного сокровища», любимой марки Мио, и три бутылки алларского «Покаяния колдуньи». Перепутать обе эти марки с Изале смог бы лишь тот, кто вообще считал, что на свете есть два вида вина: красное и белое. Например, следователь Кана. Для герцогини Алларэ любое из трех обсуждаемых, разнилось с двумя другими, как небо — с морем и земной твердью. Совсем иные букеты, послевкусия… Кто-то прилепил этикетку к заранее отравленной бутылке вина и подсунул ее в корзину? Не самое простое дело, учитывая, что этикетки клеятся весьма надежно. Или попросту заменил один кувшин на другой? Но зачем? Не проще ли было подлить отравы в уже готовое к подаче вино?
— От какого яда умерла Анна Агайрон?
— Вам лучше знать, — следователь явно пытался изобразить тонкую проницательную улыбку.
— Вы забываетесь! Я требую ответа.
— Вы ничего не можете требовать, госпожа Алларэ.
— Герцогиня Алларэ.
— Да, действительно, простите…
— Спросите моего брата, и он с легкостью объяснит вам разницу между марками вин, производимых в Алларэ и Эллоне.
— Я задам этот вопрос герцогу Алларэ на следующем допросе, — кивнул Кана, одной короткой фразой давая Мио понять, что Реми тоже арестован. Плохо. Очень плохо. На кого теперь надеяться? Руи на севере, граф Агайрон наверняка поверил в королевские бредни и считает герцогиню отравительницей дочери.
— Так что это был за яд? Если я и так знаю ответ, то, сказав мне, вы ничего не теряете.
— Настойка чемерицы, — попался в ловушку следователь. Чемерица… ядовитая трава, которой крестьяне травят вшей. Найти ее — проще простого, и у любого аптекаря, и во дворце тоже найдется. Хранилась она и в особняке Алларэ — да трудно было найти во всей Собране дом, где не держали на всякий случай пузырек с ядовитой не только для ползучей пакости, но и для людей настойкой. Как просто и банально, и, главное, действенно — подлить в вино сладковатую, почти безвкусную настойку… И даже если ее найдут при обыске, всегда можно сказать, что она всегда хранится в доме на случай борьбы со вшами. След оказался остывшим. Редкий яд можно было бы попытаться вычислить. Этим средством мог воспользоваться кто угодно, хоть давешние жердь с толстушкой. В вине распознать вкус чемерицы очень сложно, а пузырька достаточно, чтобы человек за несколько часов отправился на суд к Сотворившим. Увы, оттуда не возвращались, чтобы назвать имя убийцы. Вчерашняя сцена возымела успех. На завтрак Мио принесли топленое молоко, свежее масло и горячие булочки, а на обед — целую миску салата из свежих овощей. Повар почему-то увлекся корнями сельдерея или петрушки. Мелко нашинкованные светлые корешки оказались удивительно вкусными: сладкими, но без приторности, сочно хрустящими на зубах. Герцогиня, которая обычно помалу, увлеклась. Она собиралась опустошить миску до конца. Не нужно огорчать тюремщиков, взявшихся за ум. Мио попыталась подняться со стула, и обнаружила, что не чувствует ног.
Удивительное дело, неужели так объелась? Недаром мать и тетушки убеждали ее, что благородной девице много есть не подобает. Но после скудной тюремной пищи салат был настоящей отрадой, и потом, овощи — не пирожные: от них не полнеют. Ресницы оттягивали вниз отяжелевшие веки. Девушка прикрыла глаза. Ей было хорошо, легко и спокойно. Все решится, все образумятся, и ее выпустят из Шенноры. Такое глупое обвинение не может продержаться долго. Следователь Кана хоть и неуч, и ничего не понимает в винах, но не глуп и весьма мил. Он поговорит с Реми и разберется, истинного убийцу найдут и накажут.
— Все будет хорошо, — сказала она вслух. Слова звучали медленно и протяжно, словно герцогиня Алларэ выпила пять бокалов вина подряд. Вдруг вспомнилось то, что она не вспоминала почти полгода. Первый бал в королевском дворце. Ей недавно исполнилось восемнадцать, и она страшно досадовала, что из-за смерти матери и траура пропустила прошлый ежегодный бал в честь годовщины коронации. В столице была настоящая жизнь, а еще там был Руи, Руи, которого она не видела три года, но который писал ей такие милые и забавные письма. Должно быть, он запомнил ее пятнадцатилетней девочкой с острыми локтями, слишком длинными ногами и сбивчивой походкой. А она выросла, выросла, выросла! Герцог Гоэллон не узнал ее во взрослом бело-зеленом платье и с высокой прической, с диадемой в волосах, с тяжелыми изумрудными серьгами. Реми рассмеялся и подтолкнул сестру к старому другу, сказав — «Что, ты уже не сможешь посадить эту малявку на колени, а?». Руи, такой невозможно взрослый, целых тридцать три года — страшно представить, целая жизнь, — внимательно заглянул в ее глаза и очень, очень нескоро ответил:
— На этот раз мне понадобится согласие дамы, а не ее родственников. Мио улыбнулась — разумеется, а как же иначе. Ее уже не волновала пышность дворца и наряды других красоток: она видела только высокого светловолосого человека в светло-сером кафтане. Очень кстати заиграла музыка.
— Если вы умеете танцевать, герцог… — по-взрослому улыбнулась Мио и первой подала ему руку. Они танцевали целый вечер, только трижды Реми требовал «уступить ему даму», но с братом танцевать она уже привыкла, он заменил ей учителя танцев, и легкости, с которой она двигалась навстречу Руи, была обязана именно брату и господину, а вот герцог Гоэллон был ей почти незнаком. Она знала его едва ли не с первого года жизни, и все равно он был почти чужим — новый, неведомый, столичный Руи, одновременно серьезный и насмешливый, изящный и надежный, как крепостная стена, и уже по-новому, заново, вновь любимый именно таким, настоящим, а не призраком из памяти и девичьей грезы… …и она танцевала, танцевала, танцевала — не уставая, не насыщаясь ни ритмом, ни пьянящей упругостью собственного тела, стремившегося лишь к одному из всех, кто был в огромном бальном зале. Сейчас вернулось то полузабытое, невозможно и нестерпимо прекрасное ощущение скольжения по волнам музыки, полета на крыльях нот, незавершенного падения в чужие руки, — такие знакомые, такие непривычные. «Я хочу танцевать!» — подумала Мио. Ноги ее уже слушались, она встала и закружилась по камере в танце, и ветер, невесть откуда взявшийся в Шенноре свежий морской ветер, соленый и терпкий, как дома, подхватил ее и унес в сверкающую тысячей свечей ночь.