Страница 21 из 98
* * *
Облака, мои лебеди нежные!
И. Анненский. Потому-то и лебеди нежные, Что земными замучены формами, И не только вершинами снежными, Но верблюдами также двугорбыми, И рояля концертного крышкою, И Кремлевской стеною зубчатою, И поэта крахмальной манишкою, И шкатулкой, и паклей, и ватою. Только кажется, будто нездешние, А спроси у них, что они видели, — То полки они вспомнят потешные, То правителя в форменном кителе, То князьями покажутся, дожами, То прикинутся пленными, ссыльными… Как им хочется быть не похожими Ни на что, проходными, стерильными! * * * Первым на сцену является белый шиповник, Чтобы, наверное, знали, кто первый любовник, О, как он свеж, аккуратен и чист, — как Пьеро! Вот кто, наверное, всех обольщений виновник, Снов и иллюзий: печаль и сплошное добро! Он не отцвел еще, как зацветает махровый, Душный, растрепанный, пышный, свекольно-лиловый, Так у художников в ярком трико Арлекин Смотрит с полотен, все в скользкую шутку готовый Вдруг обратить, ненадежный такой господин. Третьим приходит, как шелк ослепительно-алый, С желтой середкой рассеянный гость запоздалый, Нами любимый всех больше и дикой пчелой. Кто им порядок такой предписал, тот, пожалуй, Знает, что делает, прячась за вечною мглой. * * * Однажды на вырицкой даче, в компании шумной, Я был поражен приоткрывшимся видом на реку, С какой-то неслыханной грацией полубезумной Лежавшей внизу и смотревшей в глаза человеку, Как будто хозяин держал у себя под обрывом Туманную пленницу в тайне от всех, за кустами, Турчанку, быть может, и прятал глаза, и счастливым Был, и познакомить никак не хотел ее с нами. Поэтому в дом пригласил и показывал комнат Своих череду затененных, с кирпичным камином: «Легко нагревается и хорошо экономит Дрова», и вниманье привлечь к полутемным картинам Хотел, и на люстре дрожали густые подвески, И плотными шторками окна завешены были, Вином угощал нас, чтоб мы позабыли о блеске, Мерцанье в саду — и его ни о чем не спросили. * * * Я должен эту мысль додумать до конца. Пылают звезды в небе чистом. Подслеповатая пыльца! Тот, кто любуется созданьями Творца, На это время он и обладает смыслом. Звездой, шиповником, растущим у крыльца, Речным обрывом, остролистом, Большими окнами дворца И милой бледностью прекрасного лица, Как Фет нам, скептикам, сказал и эгоистам. * * * Надеваешь на даче похуже брюки, И рубашка застирана и лилова, Ходишь черт знает в чем, — ни тоски, ни скуки, Как во сне, как охотники у Толстого, Можешь книгу писать «И мои досуги», Можешь не говорить вообще ни слова. Пчелам нравишься ты и такой; сороке Безразлично, во что ты одет, — стрекочет. А машина появится на дороге — И проедет; могли быть еще короче Рукава или порваны; эти строки Тоже не отутюжены, между прочим. Друг, единственный, в женском нарядном роде: Загорала, читала, купалась, пела… Написала статью о другом подходе, Слуховом, к стихотворному ряду, дело В интонации, — по предпоследней моде Одевалась, а кое-как не хотела! Есть традиция у простоты, подобной Предлагаемой здесь, и восходит к Риму, Возлюбившему запах гелиотропный, Сельский дом и презрение к славе-дыму; Задевая Горация, этот пробный Шар летит к позднеримскому анониму. Жаловаться на жизнь хорошо лет в двадцать — Слишком воспринимаешь ее серьезно, В тридцать стыдно уже приставать, цепляться К ней, а за шестьдесят огорчаться поздно! Над лысеющею головой толпятся Звезды мрачно, задумчиво, грандиозно. Я и начал с того, что живу на даче, Дорожа каждым днем, как последним в жизни, Шелестеньем листочка, лучом горячим, Золотящим еловые корни, мысли, Упрощая решение той задачи, За которую в молодости взялись мы. Если думаешь, был кто-нибудь, кто понял Все, — то это не так, хоть Екклезиаста Назови. Как лежит на его ладони Жизнь? Как тюбик, в котором иссякла паста. Будто дуб не вскипал, не вздымались кони, В сети не попадал бегемот мордастый! Я, единственный, может быть, из живущих И когда-либо живших, с умнейшим спорю И насчет суеты, и насчет бегущих Дней, бесследно и быстро, как реки к морю, Череда золотая лугов цветущих, Комнат, пляжей, оврагов, аудиторий! Буду краток, тем более что эклоги Ни одной до конца не прочел, и лето Наше коротко; сумрачный на пороге Август топчется, не одолев сюжета. Разбежишься — и надо уже итоги Подводить и не жаловаться на это. * * * Так быстро ветер перелистывает Роман, лежащий на окне, Как будто фабулу неистовую Пересказать мечтает мне, Так быстро, ветрено, мечтательно, Такая нега, благодать, Что и читать необязательно, Достаточно перелистать. Ну вот счастливое мгновение, И без стараний, без труда! Все говорят, что скоро чтение Уйдет из мира навсегда, Что дети будут так воспитаны — Исчезнут вымыслы и сны… Но тополя у нас начитанны, И ветры в книги влюблены!