Страница 41 из 180
Все молчали, а Пешта продолжал еще злобнее:
— А уж много ли просили мы? А после Кумейского поражения, вспомни, какой присяжный лист был написан нами и какие на Трахтемировской раде{76} получили мы права? Уничтожили Миргородский и Яблоновский полки, уменьшили нас на тысячу двести душ, чайки сожгли.
— Не каркай, ворон! — крикнул запальчиво Чарнота, и голубые глаза его метнули беглый взгляд из-под сжатых бровей. — Не удастся Нечаю донцов, так я им татар приведу, поклонюсь спиной и невере.
— И ничего не добьешься, — крякнул Бурлий, — а не лучше ли нам своих бы требований посбавить?
— А что же, и впрямь, — поддержал хриплым голосом Пешта. — Что нам осталось? Бунтами ничего не поделаем, все равно — сила солому ломит, а за каждым бунтом идут новые утеснения. При согласии же ляхи делают уступки. Вспомните: за Сулиму нам прибавили тысячу человек, а при разумном кошевом, — подчеркнул он, — можно выторговать и больше.
— Не то и всех нас повернут ляхи в рабов,— тихо добавил Бурлий.
— Умереть, умереть! — простонал про себя Половец, и его тихий стон упал на всех, словно удар похоронного колокола.
Наступило тяжелое молчанье.
Богдан сидел молча, опустивши голову, и, казалось, не принимал никакого участия в разговоре; палец его чертил на столе какие-то странные узоры, глаза были опущены вниз, и только иногда, на мгновенье, впивался он ими в лицо говорившего.
— Не бывать этому! — крикнул Кривонос громовым голосом, нарушая молчанье, и поднялся во весь рост. — Покуда стоит наше Запорожье, — ударил он эфесом сабли по столу, — спасением души своей клянусь, не бывать этому вовек!
— Не бывать! Не бывать! — подхватили Нечай и Чарнота.
— Не бывать! — раздались голоса из густой тени.
— Да, покуда стоит, — заметил Богдан тихо, но веско, — а стоять осталось ему недолго.
— Ну, это мы еще посмотрим! — отчеканил медленно Чарнота, сверкая своими голубыми глазами и отбрасывая красивую голову назад. — В степь душманам-ляхам я не посоветую двинуться: на карачках полезут.
— Так думаешь, друже? — усмехнулся Богдан. — Однако с тех пор, как польские войска перешли левый берег, они уже не боятся степей!
Все замолчали. А Богдан продолжал:
— Я был у коронного гетмана. Меня он сместил с войскового писаря в сотника. Но дело не в панской ласке, — в голосе Богдана прозвучала гордая и презрительная нота, — я за ней не гонюсь, а дело в том, что когда уже и меня подозревают, — понизил он голос, — то не ждать добра. Ярема стоит на одном — разметать Запорожье, уничтожить народ наш рыцарский дотла! На гетмана возлагать больших надежд невозможно, — нет зверя хитрей старой лисы! Со мной говорил, нападал на Ярему, уверял, что стоит за козаков, а сам думает только о своих поместьях. Он хлопов не уничтожит: не то некому будет его землю пахать; но козаки ему не очень-то нужны... Хотя и говорит, что никого не желает обращать в рабов, да это все только сказки. А вот что еще сейм запоет из-за нашего восстанья?..
Остановился Богдан; но не прервалось угрюмое молчание.
Тогда заговорил старый Половец:
— Все это правда, ох, какая тяжкая правда, братья! — и голос его звучал в наступившей тишине так жалобно и бессильно. — Задумали нас совсем уничтожить ляхи. Еще когда зимою мы на сейм ездили, все послы как один требовали у короля стереть нас с лица земли... Нет, не бывать на Украйне счастью! Не видать моим старым глазам козацких побед! Убейте меня, друзи, здесь, на этом месте, чтоб не видели очи мои смерти родины дорогой!
И старец зарыдал, всхлипывая по-детски и трясясь седой головой. Тяжелый стон вырвался из многих грудей и замер в тоскливом молчанье.
— Что делать? — раздался из глубины чей-то робкий голос и умолкнул. Ответа не дал никто.
— Порадь, посоветуй, Богдане, — отозвался еще кто-то тихо.
Богдан поднял глаза, обвел все собрание, вздохнул и не ответил ничего.
Кривонос сидел, опершись на руку. На лице его, безобразном и мрачном, лежал теперь такой отпечаток отчаянья и горя, словно он стоял у раскрытой могилы единственного сына. Он и не слыхал робкого вопроса, он и не видал ничего.
— Что делать? — блеснул желтыми белками Пешта и поднял уже совсем смело свой хрипучий голос. — А вот моя добрая рада — покориться!
Все вздрогнули и как-то отшатнулись от стола.
— Да, покориться, — крикнул он еще смелее, — пора перестать дурнями быть и подставлять за чужую шкуру свои плечи! Если пойдем в союзе с ляхами, то нам, старшине, только польза будет. И увидите еще, сколько перепадет!
— Молчи, Пешта! — крикнул Кривонос, срываясь с места и заглушая все голоса. — Или я тебе заклепаю горлянку! Нам запродавать себя на ласку ляхам? Нам идти кланяться на мир и на згоду? Будь проклят тот и в детях, и в потомках, кто послушает такого совета!
— Да ты постой, — начал было оправдываться Пешта, увидя, что промахнулся с своим предложением.
— Молчи! — брякнул кривой саблей Кривонос. — Мир!.. Да в чем, в чем твой мир? Сколько тебе сребреников сунут за эту измену? Оставят, быть может, три тысячи рейстровых, да заставят целовать шляхетскую дулю? Что ж ты выиграл, иуда, за то, что продал Сулиму? И от кого ты ждешь пощады? От этих зверей кровожадных, для которых не придумает достойных мук и сам кошевой-сатана в пекле? Разве ты не видел, какую дорогу устроил тебе гетман Потоцкий от Киева до Нежина, посадивши на колья всех возвратившихся повстанцев? И ты говоришь о мире? Будь проклят ты, Пешта, навеки, что завел о нем речь!
Желтые глаза Пешты бросили адски злобный взгляд на Кривоноса, но шумные крики не дали ему говорить.
— Не быть миру! Не быть миру! — раздалось со всех сторон.
— Мертвых назад из могилы не носят! — опустил Нечай на стол свою тяжелую руку. — Меж нами и ляхами вовеки мира нет!
Пламя свечей от поднявшегося шума беспокойно заколебалось, и разорвавшиеся тени тревожно заметались по сторонам.
— Нечем бороться, нечем. Армата наша отобрана, — начал было Половец, но Кривонос перебил его воодушевленно:
— Не бойся! Покуда у козаков есть сабли в руках, еще не умерла козацкая мать! А если уж и суждено всем нам полечь, так продадим, по крайности, жизнь свою дорого, так дорого, чтобы и цены не сложили довеку проклятые ляхи!
— Будем биться, как бились доныне! Сам митрополит благословляет нас! — раздалось в разных углах.
— Да и что смерть! — покрыл все голоса голос Чарноты. — Мокрый дождя не боится! Уже хоть допечем до живого тела ляхам.
А черные окна и двери угрюмо, зловеще глядели на разгоряченных старшин.
— Так, — заметил Богдан. — Умирать нам учиться не у кого, и залить сала за шкуру сумеем! Да только какая от этого польза нам, и нашей вере, и женам, и детям?
Замечание было сказано тихо, но все воодушевленные крики вдруг замерли в один момент.
— А коли так, — вскочил с молодою удалью Чарнота, — так дурни мы, что ли, чтобы смотреть на ляхов? Заберем своих жен, и детей, да тютюн, и горилку и уедем в московские степи — много там вольных земель!
— И то! — раздались несмелые голоса. — Дело!
— Эх! — вскрикнул бесконечно горько Кривонос, ударяя себя в грудь со всей силой. — Что себя даром тешить, братья? Не уйти нам никуда отсюда! Знают, псы проклятые, чем держать нас, — и вдруг в суровом голосе Кривоноса послышались слезы, — ведь нет во всем свете другой Украйны, как нет другого Днепра! — выкрикнул он как-то неестественно громко и упал головою на стол.
Все замолчали кругом. А черные тени нависли еще ниже над освещенным столом.
Тогда поднял голову Богдан.
— Товарищи мои и братья, — начал он, — дозвольте к вам речь держать.
— Говори, говори! Мы пришли тебя слушать! — раздалось сразу в нескольких концах стола.