Страница 65 из 89
Если-бы она въ эту минуту могла подумать о прошедшемъ, то стыдъ передъ самой собой и вольфрамовское упорство согнали бы ее съ лѣстницы, но ею овладѣла одна мысль, отъ которой вся кровь кипѣла въ ея жилахъ, одно желаніе, — увидѣть какъ можно ближе маленькое блѣдное дѣтское личико и собственными глазами убѣдиться, что смерь не угрожаетъ ему болѣе.
Она смотрѣла въ сосновую рощицу, а тамъ шагахъ въ пятнадцати отъ нея стояла между деревьями колясочка. Лицо Іозе было обращено къ ней. Маленькая головка устало покоилась на голубой подушкѣ, и золотистые локоны обрамляли похудѣвшее личико; но оживленный взглядъ и маленькія пунцовыя губки неопровержимо свидѣтельствовали, что жизнь вернулась въ маленькое дѣтское тѣльце.
Кромѣ Яка никого не было подлѣ мальчика. Негръ ползалъ въ травѣ и рвалъ одуванчики, изъ стеблей которыхъ выздоравливающій малютка дѣлалъ цѣпь, раскладывая ее по одѣялу. Видно было, какъ грудь мальчика высоко поднималась и жадно вдыхала ароматичный, пропитанный запахомъ сосны воздухъ. На губахъ его играла радостная улыбка.
— Поди, Якъ, пусти ко мнѣ, пожалуйста, Пирата, — сказалъ мальчикъ, услышавъ визгъ собаки въ мастерской.
— Нѣтъ, дитя, рано еще! Докторъ запретилъ! — возразилъ негръ, продолжая ползать въ травѣ. — Пиратъ такой буйный, взволнуетъ тебя. Сегодня нельзя — завтра. Я сейчасъ пойду, его успокою. — И онъ продолжалъ ползать, срывая желтые цвѣточки и одуванчики, которые разлетались при его прикосновеніи.
Глаза маіорши вдругъ засверкали, и съ величайшей поспѣшностью, какъ бы преслѣдуемая демонической силой, сошла она съ лѣстницы и пошла въ домъ. Она не пошла по двору, а обошла надворными строеніями, гдѣ недавно проходилъ маленькій Іозе, и никѣмъ незамѣченная вошла въ мезонинъ. Точно воръ, который крадется въ чужія владѣнія, старалась эта женщина съ величественной когда-то походкой безшумно пробраться въ свою собственную комнату.
Она отперла стѣнной шкафъ, гдѣ хранилась ея богатая серебряная посуда и въ самомъ дальнемъ углу котораго былъ запрятанъ нѣкогда ненавистный подарокъ стараго Люціана своему крестнику съ вырѣзаннымъ на немъ вензелемъ, и взяла оттуда маленькій густо вызолоченный серебряный кубокъ прекрасной формы и изящной работы. Это былъ тоже подарокъ крестнаго, сдѣланный богатымъ другомъ Вольфрамовъ маленькой Терезѣ. Поспѣшно вытерла она полотенцемъ пыль съ блестящей внутренней стороны кубка, опустила его въ карманъ и той же дорогой пошла опять въ садъ.
Взглянувъ черезъ изгородь, она убѣдилась, что негръ пошелъ успокоивать собаку. Дрожащіми пальцами выбрала она ключъ изъ связки, висѣвшей у ея пояса, сняла фартукъ, бросила его въ ближайшіе кусты и отперла маленькую калитку въ стѣнѣ, выходившую на улицу.
Старая калитка заскрипѣла на своихъ ржавыхъ петляхъ, и маіорша отскочила съ поблѣднѣвшимъ лицомъ и крѣпко стиснула зубы. Много лѣтъ тому назадъ эта дверь скрипѣла такъ же непріятно и враждебно, какъ будто она, какъ и всѣ въ домѣ Вольфрама, непріязненно относилась къ тому, что прекрасная молодая дѣвушка — невѣста въ бѣломъ платьѣ — спѣшила въ садъ Шиллинга въ объятія стройнаго офицера… Да, она порхала туда бѣлая, какъ голубка, — онъ любилъ, чтобы она была такъ одѣта…
Маіорша невольно отступила, но только на одну минуту, потомъ она рѣшительно вышла изъ калитки и затворила ее за собой.
Глухой переулокъ съ рѣдкими домами и длинными садовыми заборами въ настоящую минуту былъ совершенно пустъ. Надо было сдѣлать всего нѣсколько шаговъ, чтобы добраться до калитки сосѣдняго сада, которая никогда не запиралась днемъ, — краскотеры, модели и прислуга входили и выходили черезъ нее. Маіорша знала это, она повернула ручку и вошла. Зеленый полумракъ подъ старинными вѣковыми соснами охватилъ ее, какъ призракъ давно минувшихъ временъ, и въ первую минуту eй показалось, что сейчасъ изъ-за деревьевъ появятся золотыя эполеты. Воспоминанія юности подобны обоюдоострому мечу, когда они касаются пропасти, поглотившей навсегда счастье всей жизни… Ея большіе темные глаза какъ бы испуганно блуждали кругомъ, пока не упали на голубое шелковое одѣяло, блестѣвшее между деревьями. Тамъ же блестѣла, какъ золото, головка мальчика, приподнявшаяся при скрипѣ калитки.
Маленькій Іозе смотрѣлъ удивленно, но не испуганно на женщину, быстро очутившуюся подлѣ него, на женщину въ черномъ платьѣ съ прекраснымъ блѣднымъ лицомъ и побѣлѣвшими губами, которыя открывались и закрывались, не произнося ни звука.
Точно принцъ лежалъ передъ ней мальчикъ, который недавно коварно былъ запертъ въ самомъ ужасномъ углѣ монастырскаго помѣстья. Амулетъ сверкалъ на золотой цѣпочкѣ поверхъ обшитой кружевомъ бѣлой ночной сорочки, выглядывавшей изъ-подъ надѣтаго на него голубого бархатнаго плаща, подбитаго шелкомъ. Старые суконщики изъ узкаго городского переулка навѣрно покачали бы головой при видѣ этого аристократическаго ребенка, въ которомъ также текла и ихъ кровь, кровь земледѣльцевъ съ мозолистыми руками и грубыми упорными понятіями.
— Лучше ли тебѣ? — спросила маіорша вполголоса и такъ низко наклонилась къ ребенку, что чувствовала на своей щекѣ его дыханіе.
— Да, только я усталъ очень! А какъ бы мнѣ хотѣлось побѣгать по саду съ Паулой и Пиратомъ!
— Паула — твоя сестра?
— Да, развѣ ты этого не знаешь!.. Посмотри, какую прекрасную цѣпочку я сдѣлалъ! Хочешь ее имѣть?
Онъ повѣсилъ ей на руку грубо сплетенныя изъ стеблей одуванчиковъ кольца, надъ которыми такъ старательно трудились его слабые пальчики.
— Да, милое дитя, я хочу ее имѣть, — сказала она и осторожно, какъ хрупкую филиграновую работу, собрала колечки цѣпи въ лѣвую руку, а правой вынула изъ кармана кубокъ.
— Я также хочу тебѣ кое-что подарить, вотъ маленькій кубокъ, изъ котораго ты долженъ всегда пить молоко.
Кубокъ, который монастырское помѣстье, какъ Аргусъ, хранило такъ долго, лежалъ теперь на голубомъ одѣялѣ, и мальчикъ держалъ его обѣими руками.
— Ахъ, какой хорошій! — сказалъ онъ любуясь имъ и повертывая его во всѣ стороны. — Благодарю тебя, — вскричалъ онъ вдругъ въ избыткѣ радостнаго чувства и протянулъ къ ней рученки, и она, не владѣя болѣе собой обняла его и крѣпко прижала къ себѣ, какъ будто хотѣла въ одинъ счастливый моментъ уничтожить и забыть свое упорное отреченіе, невыразимо горькое ѣдкое раскаяніе, страшное одиночество послѣднихъ лѣтъ, жестокую нечеловѣческую сдержанность, выказанную ею недавно при встрѣчѣ съ ребенкомъ, и съ горячей вдругъ прорвавшейся нѣжностью покрыла его поцѣлуями…
Глубоко вздохнувъ опустила она мальчика на подушки.
— Будешь ли ты вспоминать меня, когда будешь пить изъ кубка? — спросила она — и никто еще не слыхалъ у нея такого нѣжнаго задушевнаго голоса.
— Да, но какъ тебя зовутъ?
— Меня?… — Кровь вдругъ ударила ей въ голову, потомъ сейчасъ же опять отхлынула, и она еще разъ повторила блѣдными губами: «меня?! — меня зовутъ бабушкой!»
Послѣ этого она быстро повернулась и пошла къ калиткѣ.
— Останься здѣсь! — вскричалъ онъ умоляюще.
При этихъ звукахъ она обернулась еще разъ къ нему, но въ ту же минуту изъ-за угла мастерской появился негръ. Она махнула ему рукой и такъ быстро исчезла за калиткой, что Якъ замѣтилъ только край ея чернаго платья, скользнувшій какъ тѣнь.
31
Маіорша опять шла по прямой дорожкѣ монастырскаго сада. Машинально привыкшими къ порядку руками она аккуратно заперла калитку и надѣла сброшенный передъ тѣмъ фартукъ, не сознавая того, что дѣлаетъ. Она не смотрѣла болѣе черезъ изгородь, но ея устремленный впередъ взглядъ не видѣлъ также и обвитыхъ плющемъ стѣнъ надворныхъ строеній, къ которымъ она приближалась. Глаза ея смотрѣли мечтательно, какъ будто эта женщина шла по широкому Божьему міру, а не по темнымъ душнымъ сараямъ скотнаго двора.
Витъ только что кончилъ занятія съ учителемъ. Онъ, точно вырвавшись изъ тѣсной клѣтки, бѣгалъ, какъ бѣшеный по двору, и ржалъ, какъ дикая лошадь, которая грызетъ удила.
Маіорша остановилась, какъ вкопаная. Она чувствовала еще на своихъ губахъ нѣжное дѣтское дыханіе. А кроткій нѣжный мальчикъ съ большими выразительными глазами, котораго она обнимала, былъ прекрасенъ, какъ серафимъ; со своей граціозно спокойной благородной фигурой онъ могъ бы служить украшеніемъ княжескаго дома, — и это была ея собственная плоть и кровь; источникъ жизни, нѣкогда исшедшій изъ нея и теперь какъ бы вернувшійся, прижимался бьющимся сердцемъ къ ея груди, неуклонно принадлежа ей, прорывая неестественныя преграды, воздвигнутыя жестокимъ выраженіемъ: «я не хочу тебя видѣть даже послѣ смерти!»… И она прежде думала, что можно забыть и преодолѣть себя, стоитъ только серьезно захотѣть. Она съ каждымъ годомъ все боязливѣе цѣплялась за имена своихъ предковъ, которые въ продолженіе столѣтій держались своихъ родовыхъ свойствъ, какъ старый суковатый дубъ, который, благодаря омраченному разсудку одной изъ своихъ дочерей, долженъ былъ допустить уродливый выродившійся отростокъ. Она хотѣла «забыть и преодолѣть себя» ради того, который сейчасъ, какъ дикій жеребенокъ, топалъ ногами и вѣроломно искалъ своими косыми глазами жертвы для своего кнута, и своей грубостью, злостью и лживостью былъ предметомъ ужаса для всѣхъ.