Страница 57 из 89
Въ эту ночь донна Мерседесъ не сомкнула глазъ, она даже не ложилась. Ей нужно было весь ея умъ, всю силу воли, чтобы устоять противъ всего, что на нее разомъ обрушилось. Именно теперь надо было выдержать и остаться на своемъ посту, теперь, когда изъ монастырскаго помѣстья, хотя еще робко и нерѣшительно протягивалась рука, искавшая примиренія съ дѣтьми отверженнаго.
Такимъ образомъ, то бродя взадъ и впередъ по салону, то прижавшись въ оконной нишѣ и устремивъ глаза на портретъ покойнаго брата, она старалась укрѣпить себя и закалить главнымъ образомъ противъ безчисленныхъ непріятностей, ожидаемыхъ ею съ той минуты какъ она увидѣла лицо вернувшейея хозяйки дома… Когда висѣвшая среди салона лампа съ трескомъ погасла, и блѣдно розовая заря покрыла небо, на прекрасномъ лицѣ молодой женщины появилось прежнее выраженіе безповоротной рѣшимости.
26
Съ наступленіемъ дня все оживилось въ домѣ Шиллинга. Прислуга, вчера еще ходившая на цыпочкахъ, теперь шумно бѣгала по лѣстницамъ вверхъ и внизъ и сильно топала по мраморнымъ плитамъ сѣней. Въ переднемъ саду усердно работали граблями, — нѣсколько поденщиковъ подъ надзоромъ садовника тщательно сгребали солому, стараясь не оставить ни одного стебелька. Фонтаны были всѣ открыты и съ шумомъ выбрасывали кверху водяныя струи, въ которыхъ отражались солнечные лучи.
Донна Мерседесъ спокойно и равнодушно смотрѣла изъ окна на возстановленіе прежняго порядка.
Іозе прекрасно спалъ ночь; онъ проснулся свѣжимъ и значительно окрѣпшимъ, такъ что шумъ въ домѣ и въ саду, казалось, его нисколько не безпокоилъ.
Маленькая же Паула очень радовалась бившимъ фонтанамъ, какъ новой игрушкѣ. Она послѣ завтрака взобралась на кресло тетки въ оконной нишѣ и забавлялась плескавшимися и брызгавшими струями, въ которыхъ солнце сверкало разноцвѣтной радугой.
Малютка въ огромномъ сводчатомъ окнѣ казалась крошечной сильфидой. Съ голыми плечиками, выглядывавшими изъ голубого платьица, изъ-за вырѣза котораго видно было обшитую кружевами батистовую рубашечку, она опиралась обѣими рученками на подоконникъ, и бѣлокурые локоны разсыпались по плечамъ и по спинѣ.
Донна Мерседесъ, стояла подлѣ нея въ свѣжемъ бѣломъ капотѣ; рука ея машильно скользила по вьющимся волосамъ ребенка, между тѣмъ какъ темные глаза ея безцѣльно смотрѣли въ пространство.
Вдругъ изъ-за ближайшихъ кустовъ показалась хозяйка шиллингова дома въ сопровожденіи фрейлейнъ фонъ Ридтъ. Она была въ томъ же туалетѣ, какъ и вчера вечеромъ. На груди блестѣлъ золотой крестъ, а въ рукахъ обтянутыхъ сѣрыми перчатками, она держала книжку въ фіолетовомъ бархатномъ переплетѣ. Дамы возвращались изъ находившагося по сосѣдству бенедиктинскаго монастыря, послѣ утренней молитвы.
При яркомъ дневномъ свѣтѣ баронесса казалась еще непріятнѣе, чѣмъ вчера при свѣтѣ лампъ. Болѣзненность, но болѣе всего страстный съ большимъ искусствомъ скрываемый темпераментъ, какъ всегда утверждалъ Феликсъ, оставили тяжкіе слѣды на этомъ лицѣ, съ вытянутыми и увядшими, какъ у старухи, чертами.
Фрейлейнъ фонъ Ридтъ, отвернувшись отъ нея, внимательно осматривала цвѣтникъ, гдѣ еще работали поденщики; глаза же баронессы украдкой взглядывали на окна нижняго этажа… На минуту эти тусклые глаза остановились на оконной нишѣ, въ которой стояла дама съ ребенкомъ; въ нихъ блеснуло удивленіе и вмѣстѣ съ тѣмъ какая-то враждебность. Было что-то хитрое въ движеніи, съ какимъ эта женщина опустила голову на грудь и ускоренными шагами пошла дальше, какъ будто ничего не видала.
Позднѣе пришелъ докторъ, лѣчившій Іозе, но не прямо съ улицы, а изъ бель-этажа — баронесса присылала за нимъ еще рано утромъ, какъ заявилъ онъ. Онъ былъ домовый врачъ Шиллинговъ, человѣкъ прямой и честный; сегодня на его лицѣ выражался едва скрываемый гнѣвъ. Въ разговорѣ онъ посовѣтовалъ доннѣ Мерседесъ избѣгать встрѣчи съ баронессой, такъ какъ ее нельзя было убѣдить, что тифа не было въ домѣ, а она безумно боится заразы. Въ сѣняхъ казалось приносились жертвы и воскурялся sиміамъ греческимъ божествамъ, такой густой дымъ поднимался изъ разставленныхъ кругомъ жаровенъ. Съ какой сардонической улыбкой говорилъ онъ это!
Своего маленькаго паціента онъ нашелъ значительно подвинувшимся къ выздоровленію.
— Но, — сказалъ онъ доннѣ Мерседесъ съ особымъ удареніемъ и угрожающе поднявъ палецъ, — я долженъ васъ убѣдительно просить, чтобы ничто не нарушало спокойствія ребенка! Я возлагаю на васъ отвѣтственность за всякую перемѣну къ худшему въ состояніи выздоравливающаго!
Что долженъ былъ этотъ человѣкъ только что выслушать и пережить въ бель-этажѣ! Однако это нисколько на него не подѣйствовало. Онъ очень полюбилъ мальчика и оказывалъ доннѣ Мерседесъ большое уваженіе, — онъ былъ сегодня любезнѣе, чѣмъ когда либо, и согласился наконецъ на просьбы Іозе, чтобы тетя поиграла на рояли.
Донна Мерседесъ сѣла къ инструменту и взяла нѣсколько тихихъ аккордовъ. Она не была артисткой и не обладала блестящей техникой. Ея пылкой натурѣ противно было терпѣливое изученіе, какъ узда степному коню — но въ ея исполненіи проглядывала порой истинная геніальность. Ея душа выливалась въ тонахъ… Она привезла инструментъ съ собой, никогда не играла она на другомъ.
На прекрасномъ лицѣ ея выразилась радость, когда она въ первый разъ послѣ такого долгаго времени дотронулась до клавишъ. Она играла «Аделаиду» Бетховена очень тихо, боясь дѣйствія музыки на выздоравливающаго, но какое глубокое чувство одушевляло эти звуки! «Одиноко прохаживается твой другъ въ саду» — душа ея блуждала вокругъ экзотическихъ растеній зимняго сада, фонтаны журчали и на колебавшейся водной поверхности качалась глоксинія, а за стеклянной стѣной, на половину закрытой тяжелой занавѣской, выступали, какъ живыя, фигуры, созданныя противнымъ живописцемъ…
Гнѣвно тряхнувъ головой она откинула назадъ спустившіеся на лобъ волосы и энергичнѣе ударила по клавишамъ, какъ бы желая заглушить мысли другими мелодіями, — великолѣпный инструментъ издалъ величественные полные звуки; Іозе въ своей постелькѣ слушалъ затаивъ дыханіе, a докторъ, какъ очарованный, стоялъ прислонившись къ косяку окна…
Вдругъ дверь салона быстро и съ шумомъ отворилась, какъ будто бы явился посолъ по важному дѣлу. Вошелъ камердинеръ Робертъ, но не съ обычнымъ почтеніемъ; наглое выраженіе лица и наглый взглядъ показывали, что этотъ человѣкъ въ блестящей ливреѣ явился сюда, какъ уполномоченный.
— Госпожа моя приказала просить не играть больше, — сказалъ онъ довольно грубо съ легкимъ поклономъ. — Въ домѣ Шиллинга никогда не бываетъ музыки, намъ не велѣно даже пускать во дворъ шарманщиковъ. Госпожа баронесса не выноситъ рѣшительно никакой музыки.
— Возможно ли? Даже шарманщиковъ? — саркастически засмѣялся докторъ. — Впрочемъ я не понимаю… госпожа вѣдь помѣщается на противоположной сторонѣ дома.
— Дамы завтракаютъ на террасѣ, а тамъ слышно игру, — прервалъ его слуга съ важнымъ видомъ, поднявъ кверху брови.
— Вѣдьмы! — сердито проворчалъ себѣ подъ носъ докторъ. Онъ взялъ шляпу и откланялся съ многозначительной насмѣшливой улыбкой, между тѣмъ какъ донна Мерседесъ молча встала и заперла рояль.
Она подошла къ письменному столу и, казалось, не замѣчала, что слуга стоялъ еще въ дверяхъ. Въ этомъ человѣкѣ, который вдругъ почувствовалъ, что можетъ приказывать гордой дамѣ, кипѣла злоба. Онъ съ шумомъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ въ глубину комнаты и показалъ на листъ бумаги, который держалъ въ рукѣ.
— Я желалъ бы попроситъ… — началъ онъ, откашливаясь.
Мерседесъ медленно и величественно повернула къ нему свое лицо, и онъ невольно склонился передъ гордымъ удивленнымъ взоромъ, которымъ она смѣрила его съ головы до ногъ.
— У меня здѣсь счетъ разныхъ уплатъ, — сказалъ онъ, подавая ей бумагу, которую она не взяла. — Уѣхавшая дама никогда не платила извозчикамъ, съ которыми возвращалась, — кучера сердились и требовали съ меня. Я также долженъ былъ давать на чай людямъ, приносившимъ покупки и заказы. Я никогда имъ не отказывалъ, думая, что это также принадлежитъ къ гостепріимству. Но когда я подалъ счетъ госпожѣ, она сказала, что это ея не касается.