Страница 36 из 89
— Я хотѣлъ представить женщину, умирающую за свой идеалъ, — сказалъ баронъ Шиллингъ спокойно.
Она посмотрѣла на него дико горѣвшими глазами.
— А мы?!
— А вы боролись за свои господскія права.
— He за побѣду духа, не за образованіе грубой массы? He за священную почву прекраснаго благословеннаго отечества?
И она отвернулась отъ него въ гордомъ негодованіи.
— Что знаютъ въ Германіи? — съ горечью продолжала она, пожимая плечами и взглядъ ея безцѣльно блуждалъ по комнатѣ, между тѣмъ какъ дрожащіе пальцы теребили ленту ея кушака. — Слѣпо преклоняются передъ идоломъ «гуманности», лицемѣрно выставленнымъ Сѣверомъ, вѣрятъ въ фальшивую маску, подъ которой скрываются зависть, желаніе сломить силу Юга, отнять у него власть въ государственномъ управленіи, сдѣлать нищими его гордыя благородныя фамиліи, — о милое нѣмецкое ослѣпленіе! Уничтожаютъ бѣлыхъ братьевъ и нѣжничаютъ съ черной расой…
— Разрѣзать веревки, которыми связанный былъ прикрѣпленъ къ землѣ, не значитъ нѣжничать. Эти чернокожіе люди…
— «Люди?!» — прервала она его, съ насмѣшливой улыбкой, пожимая плечами и съ жестомъ невыразимаго презрѣнія глядя черезъ плечо.
Какъ серафимъ, стояла она въ своемъ бѣломъ одѣяніи, и въ этомъ гибкомъ тѣлѣ жилъ ужасный предразсудокъ, жесткая душа, какъ бы въ противоположность внѣшней женственно-нѣжной красотѣ.
— Теперь я понимаю, почему вамъ такъ противенъ нѣмецкій воздухъ, который стремится вытѣснить изъ темныхъ угловъ засѣвшую тамъ несправедливость, — сказалъ онъ, съ негодованіемъ глядя ей прямо въ глаза.
— Ахъ, да, я ужъ читала объ этомъ. И дѣлается съ обычной нѣмецкой аккуратностью — и при этомъ нечего сомнѣваться, — продолжала она саркастически. — Насколько этими реформами нарушаются частныя наслѣдственныя родовыя права, на это не обращаютъ вниманія эти исправители вселенной. — Ея сдержанный голосъ дрожалъ отъ волненія, и потому эта гордая замкнутая въ себѣ женщина перемѣнила тему разговора. — Вѣрите ли вы серьезно, что мы тамъ, наконецъ, достигнемъ нашей цѣли? — спросила она повидимому холодно и спокойно, указывая по направленію къ монастырскому помѣстью.
— Я хочу этому вѣрить, потому что не желалъ бы потерять вѣру въ прекрасную чувствительность женскаго сердца, — отвѣчалъ онъ съ какой-то гнѣвной улыбкой. — Но мнѣ бы страстно хотѣлось, чтобы это не совершалось какъ можно долѣе…
Она собралась было уже уходить и стояла на порогѣ стеклянной двери; услыхавъ эти слова, она повернула къ нему голову и спросила: «почему?»
— Этого вы не должны бы спрашивать, такъ какъ каждую минуту видите, что дѣти внесли въ мою жизнь невыразимое счастье… Я потеряю своихъ любимцевъ, какъ только бабушка примирится съ ними, а кто можетъ безъ боли отказаться отъ любви, которая освѣщаетъ его существованіе?… Дѣти привязались ко мнѣ, - онъ остановился на минуту, — или вы и въ этомъ отказываете нѣмцу? — спросилъ онъ не то съ ироніей, не то серьезно. Онъ увидѣлъ, какъ подъ опущенными рѣсницами омрачился ея взоръ.
— Какъ можете вы такъ говорить, баронъ! — вскричала Люсиль. — «Отказать»! Смѣшно! Развѣ донна Мерседесъ не намѣрена безъ пощады и милости бросить моихъ несчастныхъ дѣтей въ это ужасное разбойничье гнѣздо?
Донна Мерседесъ не обратила никакого вниманія на это язвительное замѣчаніе.
— Я никогда не позволяла себѣ возражать противъ послѣдней воли моего брата, — сказала она барону Шиллингъ. — Но я бы солгала, еслибы сказала, что не желала въ глубинѣ души, чтобы старая женщина изъ монастырскаго помѣстья продолжала упорствовать и отвергать своихъ внуковъ, потому что тогда вступили бы въ силу права, переданныя мнѣ Феликсомъ по завѣщанію, и я могла бы сказать: «это мои дѣти!» — Она невольно прижала свою тонкую руку къ груди и въ эту минуту изъ всѣхъ женскихъ фигуръ, наполнявшихъ мастерскую, была самой обворожительной съ выраженіемъ глубокой ревнивой нѣжности, которая никому не уступитъ своего кумира.
— Это молчаливое выжиданіе противно мнѣ, оно настоящая пытка для меня, — продолжала она. — Иногда мнѣ нужна бываетъ вся моя сила воли, чтобы не взять вдругъ дѣтей и не явиться съ ними къ бабушкѣ, чтобы положить конецъ неизвѣстности и самовольно вызвать окончательное рѣшеніе…
Она замолкла при видѣ его протестующаго жеста.
— Но этого не случится, — прибавила она упавшимъ голосомъ и покачавъ головой. — Однако хотѣлось бы мнѣ видѣть по крайней мѣрѣ начало, первый шагъ къ цѣли…
— He дадите ли вы мнѣ взглянуть въ бумаги Феликса? Пожалуй, онѣ намъ понадобятся, — сказалъ онъ.
— Онѣ къ вашимъ услугамъ.
И сдѣлавъ ему рукой знакъ слѣдовать за ней, быстро вышла въ садъ.
Люсиль вскочила и пошла съ ней. Она оперлась на руку барона Шиллингъ, когда они шли по платановой аллеѣ къ дому.
— Вонъ онъ опять стоитъ у забора, этотъ противный дядюшка, который тогда такъ нагло хохоталъ изъ своей комнаты, — проговорила она. — Заборъ довольно высокъ, изъ-за него только и видно, что ястребиный носъ и щетинистые волосы, но у меня зоркіе глаза и прекрасная память, — лицо осталось у меня въ памяти точно сфотографированное, — я узнала его съ перваго взгляда… Помяните мое слово, баронъ, старая лисица пронюхала что-то, — очень ужъ часто онъ заглядываетъ черезъ заборъ.
Донна Мерседесъ прекрасно устроилась въ салонѣ съ рѣзными деревянными стѣнами. У окна вдоль стѣны, примыкавшей къ монастырскому помѣстью, стоялъ великолѣпный рояль, привезенный изъ Америки, а въ нишѣ другого окна она помѣстила большой письменный столъ. Онъ былъ весь заставленъ изящнымъ письменнымъ приборомъ, кипами книгъ и различными шкатулками.
Молодая женщина достала съ одной изъ нижнихъ полокъ изъ самаго темнаго угла шкатулку рококо изъ благороднаго металла художественной работы; она отперла ее, вынула оттуда разныя бумаги и разложила ихъ по столу.
— Вотъ всѣ бумаги, которыя Феликсъ привезъ изъ Германіи, — сказала она, вотъ свидѣтелъство о его бракѣ съ Люсилью изъ Колумбіи, вотъ метрики дѣтей; эти три документа, — прервала она свою рѣчь, — въ случаѣ потери невозможно будетъ возобновить, такъ какъ церковныя книги въ Колумбіи сгорѣли. Это…
— Свидѣтельство о смерти бѣднаго Феликса, — договорилъ баронъ Шиллингъ упавшимъ голосомъ, такъ какъ она вдругъ остановилась, но и онъ тоже умолкъ и осмотрѣлся кругомъ.
— Какъ, мыши возятся здѣсь и среди бѣлаго дня? — вскричалъ онъ, прислушиваясь еще къ шуму, который почти прекратился въ эту минуту.
— Да, мыши! — протянула Люсиль насмѣшливо и поспѣшно вышла изъ комнаты.
16
Между тѣмъ Іозе ворча заперъ черезчуръ услужливаго Пирата въ его помѣщеніе, находившееся подлѣ мастерской. Потомъ онъ съ большими усиліями и слезами овладѣлъ своимъ напуганнымъ кроликомъ и носилъ его на рукахъ, наблюдая, затаивъ дыханіе, какъ маленькое животное довѣрчиво ѣло изъ его рукъ.
Малютка, надъ бѣлокурой головой котораго еще нѣсколько недѣль тому назадъ свѣтило тропическое солнце, игралъ теперь, какъ настоящій нѣмецкій ребенокъ, подъ липами у пруда.
Онъ любилъ густыя вершины деревьевъ съ жужжащими пчелами, небольшое водное зеркало съ его сверкающей рябью, на которой иногда появлялись карпы, ловящіе комаровъ, окружающую озеро лужайку, гдѣ отдыхали утки, коимъ надоѣдало плавать по озеру. И въ эту-то прохладную манящую тѣнь принесъ онъ теперь своего маленькаго любимца, обѣгавъ вдоль и поперекъ весь освѣщенный солнцемъ садъ. Онъ осторожно посадилъ звѣрька въ травку и самъ присѣлъ рядомъ съ нимъ на корточки. Нѣжно гладилъ онъ его мягкую шелковистую шерсть, съ восхищеніемъ смотрѣлъ въ его красные глазки и внимательно наблюдалъ за движеніемъ его ушей, какъ вдругъ его испугалъ пронзительный смѣхъ.
Въ монастырскомъ саду, на грушевомъ деревѣ, растущемъ подлѣ самаго забора, сидѣлъ Витъ. Онъ болталъ въ воздухѣ длинными ногами, а бѣлые зубы большого, широко раскрытаго рта сверкали точно зубы хищнаго животнаго.
— Ахъ, дуракъ! простофиля! онъ считаетъ это за диво! Это самый обыкновенный тушканчикъ, развѣ ты этого не знаешь? — закричалъ онъ черезъ заборъ.