Страница 84 из 94
— Давай будить… — послышался голос парторга.
Несколько мгновений Федотов непонимающе смотрел на него. Наконец понял.
— Давай, уже светает, — согласился он и пощекотал чью-то грязную, растрескавшуюся пятку. Безрезультатно. Андрей стал трясти мальчишек за плечи, щекотать под мышками. Никто не просыпался. Тогда он подхватил одного парнишку на руки, вынул из телеги и попытался поставить на ноги. Тот, словно ватный, повалился на землю, подтянул ноги к животу, пробормотал что-то бессвязное и затих.
— Как же их будить? — обратился Андрей к парторгу.
— Побрызгай водичкой. Иначе не поднять. Испытанный метод. Я уже тех, кто в вагончике, окропил. Умываются.
Андрей зачерпнул из кадушки кружку воды, набрал ее в рот и, склонившись над спящим, легонько прыснул ему в лицо. Мальчишка вздрогнул. Разомкнул припухшие веки. Бессмысленным взглядом скользнул по лицу Андрея и сел.
— Вставай. Пора.
— Ладно, — покорно проговорил парнишка и поднялся на ноги.
— Теперь буди других. — Андрей протянул ему кружку. Парень с удовольствием взялся за это поручение и через несколько минут разбудил своих товарищей. Сонно протирая глаза и позевывая, они пошли за лошадьми.
В прохладном и чистом утреннем воздухе гулко разнеслось тарахтение трактора.
— Колька завел, — довольно улыбнулся Плесовских.
— Когда он успел? — подивился Федотов.
— Огонь-парень. Всюду первым. Боюсь только, не надорвался бы. Силенки-то у него еще ребячьи.
Федотов не ответил, чуть наклонив корпус вперед, вытянув шею, он жадно вслушивался в бодрящий гул трактора. Он чем-то напомнил Андрею сигнал боевой тревоги. Видимо, не одному Андрею задорная трескотня трактора показалась призывным сигналом. Из вагончиков, из шалашей к плугам, сеялкам, боронам спешили люди, вели в поводу лошадей. Весело перекликались мальчишки. Стучала посудой повариха. Ржали лошади.
Над землей занималась заря.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
В Малышенку приехала бригада обкома партии во главе с областным прокурором. Это обстоятельство смутило многих. По райцентру поползли недобрые слухи. Одни говорили, что в районе орудует шайка расхитителей, другие утверждали, будто в местном отделении Госбанка окопались фальшивомонетчики, третьи плели такой вздор о вредителях и заговорах, что ему отказывались верить даже самые падкие на сплетни обыватели.
Руководитель бригады сразу с вокзала зашел в райком. Он разделся в кабинете Рыбакова и, стоя посреди комнаты, долго расчесывал длинные светлые волосы.
Лицо у прокурора продолговатое, с непропорционально большим лбом. Губы женские — пухлые и красные. Он двигался мягко и говорил мягко, и жесты у него были какие-то мягкие, округлые.
Прежде чем перейти к разговору о цели своего приезда, прокурор долго расспрашивал Рыбакова о делах в районе, поинтересовался его здоровьем и самочувствием жены. Потом сказал:
— Мы располагаем фактами разбазаривания хлеба и животноводческих продуктов. Сами понимаете, в такое время эти факты нельзя квалифицировать иначе, как саботаж.
— О чем идет речь конкретно? — строго спросил Василий Иванович.
— Видите ли, — замялся прокурор, — нам хотелось бы сначала кое с чем подразобраться, а потом уже поговорить с вами.
— Разбирайтесь.
— Тогда мы дня три посидим в райцентре, познакомимся с некоторыми материалами райзо, райфо и райисполкома, а после выедем в колхозы.
— Не возражаю.
Район только что закончил весенний сев. Целый месяц Василий Иванович метался по полям. Спал мало и где придется, ел что попало, охрип от речей и телефонных перекличек. И не успели районные работники остыть от посевной горячки, как в окно уже постучался сенокос. Надо было готовить к нему людей и машины. Об этом и думал Рыбаков, беседуя с прокурором.
Тот, видимо, разгадал настроение собеседника. Мягко улыбнулся, сказал просительно:
— В состав бригады нам бы хотелось включить представителя райкома партии и кого-нибудь из активистов. Дело-то ваше, районное, и в ваших же интересах…
— Хорошо, — перебил его Василий Иванович. Потер ладонью лоб, подумал: «Недели две они провозятся. Дать бы им Федотову… а кого вместо нее послать в Еринскую МТС? Не вовремя все это. Каждый районный работник на счету. Разве что Шамова. Все равно он практически-то… Хоть по пути лекции почитает». Вскинул глаза на прокурора. — Пожалуй, от райкома дадим вам заведующего пропагандой Шамова. А еще… Возьмите нашего прокурора Коненко. Ему по штату положено сопровождать начальство. Устраивает?
— Вполне…
Три дня бригада собирала всевозможные сводки, справки, докладные, а потом выехала в район. Только рассаживаясь на подводы, районные представители узнали, что сначала бригада поедет в колхоз «Колос», а потом в «Новую жизнь» и в «XX лет Октября».
Шамов и Коненко ехали в одном ходке.
— У них есть какие-то факты. Иначе они посоветовались бы с нами, определяя маршрут, — задумчиво произнес Коненко.
— Вам лучше знать стиль работы своего руководства, — в голосе Шамова легкая ирония. — Полагаю, что прокурор области, прежде чем приехать сюда, уже имел необходимый материал. Боюсь, как бы эта проверка для кое-кого не закончилась трагически. Я на месте Рыбакова сам бы включился в работу комиссии.
— У него и без комиссии дел по горло. А потом он не из тех, кто боится правды.
Богдан Данилович вспомнил о корове, которую пришлось вернуть колхозу, и на всякий случай бросил:
— Вы поборники правды, слуги закона, а и то иногда окольные пути ищете. Чего уж осуждать простых смертных.
— Пока еще никого не осудили, — сухо сказал Коненко. — А что вы волнуетесь? Нервы?
Шамов пожалел о сказанном и поспешил согласиться:
— Вы правы. Издергался весь. Сами знаете, какая работа. И за сына волнуюсь. Он ведь на передовой. Тут еще с книгой связался.
— А я слышал, что вы уже написали книгу. Даже завидовал вам. Честное слово. Вот, думаю, человек родился в сорочке.
— Чепуха, — отчужденно произнес Богдан Данилович. — Чепу-ха…
Когда-то бабка частенько твердила ему об этой самой счастливой сорочке, в которой он якобы появился на свет.
Давно это было, очень давно. Когда Богдан начал сознавать себя, бабка была уже совсем старенькая. Без посошка и комнату не могла перейти. Она звала его вертопрахом. Он и в самом деле был неугомонным задирой и проказником. Но за все проделки Богдана неизменно наказывали старшего брата Олега. Набедокурив, Богдан спешил спрятаться. Олег считал это трусостью. Вот ему и перепадало за свои и за чужие грехи.
Олег был добродушен и терпелив. Только однажды, когда Богдан не приехал на похороны бабушки, брат взорвался. Он назвал Богдана свиньей и дал ему пощечину.
В начале тридцать седьмого аспирантский приятель ошарашил Богдана известием: «Олега на днях арестуют, — сказал он. — Думай, пока не поздно». А что было думать? Арестуют брата, значит, прощайся с мечтой о кандидатском дипломе и о блестящей карьере. Богдан метался, как мышь в мышеловке, пока тот же приятель не подсказал ему выход…
Они встретились через неделю в одной из комнат громадного здания. Очная ставка была короткой. Выслушав заранее отрепетированную речь Богдана, брат сказал: «Жалею, что не задушил тебя, гаденыш, тридцать лет назад». И больше ни слова.
Мать хлопотала за Олега, и Богдан перестал встречаться с матерью.
В те дни Богдан впервые почувствовал гнетущую, иссушающую душу власть страха. Он боялся всего: и телефонного звонка, и дверного стука, и даже собственного голоса. Но особенно его пугали глаза жены. Под их взглядом он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Отправив Луизу с сыном на все лето к дальней родственнице под Харьков, немного успокоился…
Богдан Данилович с большим трудом вырвался из цепких лап воспоминаний. Ну кто их звал сейчас? Ему было так хорошо, и на тебе, притащились, напустили мраку. Неужели это никогда не забудется и станет вечно отравлять ему жизнь?