Страница 12 из 34
В.Б. Вы думаете, этот завет китайского мудреца дойдёт до русского читателя?
В.М. Современный человек ушиблен безверием, хочет верить, но не знает как. Тут Лао-цзы ему первый советчик. Его трудно понять? А кто сказал, что должно быть легко? Вот вам и "упражнение в сути дела". А кто отказывается от общения с другими людьми, опыта их соприсутствия в себе, не познает и радости общения с Богом.
Виктор ПРОНИН НЕПОСЕДЛИВЫЙ
Рассказ из цикла “Бомжара”
Прошлый раз мы оставили бомжару Ваню в милицейском общежитии, на узкой, железной кровати, оставили в горестном состоянии духа – сидел Ваня, поставив локти на колени, подперев небритые свои щеки кулаками и уставившись в пространство небольшой комнатёнки, куда определил его капитан Зайцев, слегка злоупотребив служебным своим положением.
И сейчас вот, заглянув к Ване, капитан застал его точно в таком же положении – локти на коленях и щёки на кулаках. Правда, увидев в дверях Зайцева, Ваня оживился, распрямился, в глазах его появилась если и не жизнь, то что-то очень на нее похожее.
– Так и сидишь? – весело спросил Зайцев, с силой захлопывая за собой дверь.
– Так и сижу, – безутешно ответил Ваня. – Подозреваю, что человечество напрочь забыло обо мне. Но не скажу, чтобы это обстоятельство очень уж меня удивило. Ничего другого я и не ждал.
– Ошибаешься, Ваня, – твёрдо сказал Зайцев. – Человечество помнит о тебе, велело кланяться, привет вот передаёт, – и он поставил на стол чекушку водки.
– Отощало, видимо, человечество, – проворчал бомжара. – Ёмкость посуды всё уменьшается.
– Настоящая ёмкость впереди, – Зайцев вынул из сумки несколько свёртков. – А это аванс. А аванс не бывает большим, поскольку у клиента должна сохраняться способность соображать. Усёк?
– Наливай, капитан, – Ваня тяжело поднялся и, взяв на подоконнике два стакана, поставил их посредине стола. Рядом расположил нож, вилки, небольшую тарелочку.
Зайцев тем временем развернув свёртки, положил в тарелочку кусок буженины, уже нарезанный хлеб, в последнем свёртке оказался большой красный помидор. Зайцев не стал его резать, просто разломил на две половинки, обнажив алую, посверкивающую на изломе мякоть.
– Красиво, – одобрил бомжара, разливая водку по стаканам. – С праздником, капитан.
– С каким? – удивился Зайцев.
– Ты вот пришёл… Меня живым застал… Будь здоров, капитан. Будь весел, здоров, хорош собой, – и бомжара поднял свой стакан.
И Зайцеву ничего не оставалось, как последовать его примеру.
– Я слушаю тебя, капитан, – проговорил бомжара, разламывая свою половинку помидора.
Зайцев, не торопясь, отрезал себе ломоть буженины, понюхал хлеб, опустил на пол пустую бутылку, повздыхал, глядя в немытое окно и, наконец, посмотрел бомжаре в глаза.
– Ребёночка украли. Девочку.
– Сколько девочке?
– Два года. Почти.
– Значит, жива, – сказал бомжара.
– С чего ты взял?! – вскинулся капитан.
– А что с двухлеткой делать-то? Никакую порочную страсть не ублажить… Хлопоты одни. Разве что для выкупа.
– Именно! – Зайцев назидательно поднял указательный палец. – Вот тут ты, Ваня, попал в десятку.
– Много хотят денег?
– Сто тысяч. Долларов.
– Хорошие деньги, – проговорил бомжара. – Я бы не отказался.
– И что бы купил?
– А ничего дельного за них не купишь. Плохонькая однокомнатная квартира стоит дороже. Хотя нет… Есть одна вещь, которую я купил бы, не задумываясь… Путёвку в кругосветное путешествие.
– И чем бы занимался в этом путешествии? – усмехнулся Зайцев.
– А ничем. Смотрел бы по сторонам. Конечно, иногда пропускал бы по глоточку-второму. Без этого ни одно настоящее путешествие не обходится.
– Договорились, – Зайцев поднялся из-за стола с некоторой поспешностью. – Сейчас мы пойдём в одно место, и там ты сможешь смотреть по сторонам сколько угодно. И глоточек-второй ты уже пропустил. Собирайся. Маму проведаем. У которой девочку украли.
– А мама красивая?
– Ваня! – вскричал капитан, остановившись в движении. – Ты ещё и об этом думаешь?!
– Об этом, капитан, я завсегда думаю. Но дело в другом… Почему-то именно у красивых мам крадут девочек. Не замечал? А у дурнушек только кошельки пропадают. Да и те почему-то пустыми оказываются.
– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Зайцев.
– Жизнь, – рассудительно произнёс бомжара и вскинул правую руку вверх и чуть в сторону – точь-в-точь, как это делали древнегреческие боги в моменты судьбоносных решений.
Элеонора Юрьевна Маласаева действительно оказалась женщиной красивой, с тонкими вскинутыми бровями и большими, горестными глазами. Правда губы у неё были несколько тонковаты и постоянно как бы сосредоточенно сжаты, но это можно было объяснить несчастьем, которое так неожиданно свалилось на её кудрявую голову. Зайцева и бомжару Ваню она усадила в комнате за круглый стол, накрытый белой вязаной скатертью, сама села напротив и, сложив руки на столе, вопросительно уставилась на капитана.
– Есть что-нибудь новенькое? – спросила она и нервно закурила, щёлкнув зажигалкой.
И Зайцев, несколько смутившись под её печально-пронзительным взглядом, пояснил, что, к сожалению, порадовать ничем пока не может, и попросил вкратце ещё раз повторить рассказ о случившемся – для эксперта по похищению малолетних детей, – он кивнул в сторону бомжары, который сидел, сложив руки на коленях, сидел молча, невозмутимо и потому как бы даже величественно.
– О, Боже! – простонала женщина, воздев руки вверх. – Сколько же можно! Опять об одном и том же!
При этих словах бомжара чуть склонил голову к плечу, сочувствуя горю несчастной матери. С этого момента он смотрел на женщину, не отрываясь.
– Я оставила Натали у подъезда на минуту, не больше!
– Натали – это дочь Элеоноры Юрьевны, – негромко пояснил Зайцев, наклонившись к бомжаре.
– Мне, дуре, показалось, что я оставила включённым утюг, – продолжала женщина. – Не ожидая лифта, рванула по лестнице вверх… С утюгом всё было в порядке. Стоял там, где ему было положено, холодный, как… Но когда я снова спустилась вниз, Натали у крыльца не было. Я по всем подъездам, я на улицу, я по двору…