Страница 7 из 43
Как-то на Всероссийской конференции по офгальмогеронтологии (Самара, 1994) возникла дискуссия о том, можно ли предотвратить развитие катаракты. Отвечая своим оппонентам, один из авторов данной статьи (А.И. Деев) бросил взгляд на подоконник, где стояли горшки с растениями, которые, как видно, забыли полить. У одних растений листья только начали поникать, у других уже засохли и начали желтеть. Он сравнил эту картину с развитием катаракты: те листья, что уже засохли, нельзя спасти, как бы обильно мы их ни поливали, засохшие листья можно только удалить. Однако те листочки, что лишь слегка подвяли, восстановят свой тургор после полива. Иными словами, только своевременное принятие мер позволяет избежать нежелательных и необратимых изменений.
В заключение можно сказать, что задержка развития катаракты на несколько лет для современной медицины является задачей, ждущей своего решения. Необходимо только начинать проявлять заботу о своей животворной линзе, пока она еще жива и требует защиты от атакующих белки и мембраны агрессивных радикалов, порождаемых как неблагоприятными факторами окружающей среды, так и процессами, сопровождающими старение самого организма.
ТЕМА НОМЕРА
Преодоление прошлого
Очередная годовщина Октябрьском революции или смерти Сталина, новый фильм (впрочем, их теперь мало, посвященных репрессиям, – тема вышла из моды) или новая книга, особенно такая, как «Рожденные виновными», – снова и снова возвращает нас к размышлениям о тоталитаризме, его жертвах и палачах, его сущности и последствиях/ его метастазах, живущих в каждом из нас.
Похоже, нам никак не расстаться с этой темой.
Журналист Петер Сихровски, австрийский еврей, в конце восьмидесятых пошел к детям и внукам нацистских преступников и спросил: как им жилось в таких семьях? Что думают они о своих близких и о себе? О том, что было, что есть и что будет? Так возникла книга, вышедшая теперь и на русском языке в издательстве «Комплекс-Прогресс» (издатель Галина Козлова) при финансовой поддержке немецкого фонда Фридриха Науманна, известного своей либеральной антифашистской деятельностью и в нашей стране.
Хочется создать такую книгу у нас. Нам ведь тоже есть у кого спросить, кому заглянуть в глаза» Может, получился бы разговор. Может, он положил бы начало той широкой общественной дискуссии о нас и нашей истории, дискуссии, без которой мы никогда не сможем преодолеть в себе прошлое, чтобы двинуться дальше.
Может, без такой дискуссии все разговоры о патриотизме, о любви и гордости за свое Отечество будут ощутимо отдавать демагогией и лицемерием.
Петер Сихровски
Рожденные виновными. Исповеди детей нацистских преступников
Для меня наиболее важным был, вероятно, тот факт, что послевоенное поколение не воспринимает своих родителей как нацистских героев. Великолепный молодой кумир в униформе СС, веряший в Гитлера и конечную победу, для них – только история. Они знают его по иллюстрациям и книгам. Рожденные незадолго до или вскоре после окончания войны, они помнят своих родителей несколько другими. Часто беглецами, попадавшими под бомбежки, без жилья и работы, разыскиваемыми союзнической полицией, арестованными и иногда осужденными. Дети помнят их жертвами войны. Проигранной войны.
Одна женщина описывала мне своего отца, бывшего офицера СС высокого ранга и ответственного функционера одного из концлагерей, как нервного, дрожащего человека, живущего в постоянном страхе, которому полиция угрожала арестом. «Мы жили вчетвером в одной комнате, отец не имел работы, только ночами выходил на улицу. Выглядят так жаждущие власти чудовища, у которых на совести миллионы других? Я не могу себе вообразить своего отца таким». Дети нацистов не представляют своих родителей убийцами. Во всяком случае, в пределах сшей собственной семьи. Родители сами ощущают себя жертвами и желают, чтобы дети, когда они были еще маленькими, воспринимали их таковыми.
Взрослея, дети нацистов приходят к пониманию подлинной роли своих родителей в войне и начинают воспринимать самих себя жертвами своих родителей. Многие из моих интервьюируемых представляли себя в подобной роли. Жертвами идей, которые, даже когда война была проиграна, по меньшей мере в собственном доме были основой фашизоидного образа мышления. Изменились внешние условия, Германия и Австрия стали демократическими странами, но национал-социалистическое сознание так глубоко укоренилось в головах убийц и их соучастников, что послевоенное поколение находилось в конфронтации, с одной стороны, с демократическим окружением, а с другой – с фашизоидными представлениями внутри семьи.
Очень часто наблюдается и такая реакция на прошлое своих родителей: примкнуть к жертвам национал-социализма, открыть для себя причины преследования, что помогло бы оказаться в положении преследуемых.
Это чувство усиливается, если потомки нацистов обсуждают друг с другом свои судьбы. На мой вопрос, есть ли различие между беседой со мной и беседой с кем-нибудь из сходной семьи, сорокалетняя женщина-психолог ответила, что я отказываю ей в роли жертвы. Когда же она говорит на эту тему с приятельницей, обе они – пострадавшие. Во время разговора со мной она думает о возможности своего соучастия в преступлениях.
Другая очень типичная реакция – защита отца. Даже когда доказательства бесспорны, одни партнеры по интервью реагируют решительным заявлением, что они не готовы судить собственного отца. Другие пытаются сузить рамки ответственности своих родителей: отец, мол, был мелкой рыбешкой или служил во фронтовом подразделении, не имевшем отношения к концлагерям. Иные описывают своих родителей как вполне нормальных отца и мать, поступающих, как все приличные люди: они не били своих детей, поэтому нет никаких оснований рвать с ними и осуждать их. Главное для них – какими они знают родителей теперь, а не то, чем они занимались раньше…
К сожалению, время уже ушло. Сегодня внуки преступников проходят курс наук в университетах, а их родители упустили шанс извлечь уроки из истории преступного прошлого. Замалчивание преступлений может стать своего рода бомбой замедленного действия. Отказ от осмысления прошлого не ведет поколение, живущее в постоянной смене реальности между новой демократией «извне» и внутренним старым фашистским идеалом, бытующим в семье, к новой идентичности, когда даже мысль о возможности повторения прошлого недопустима. Почти все интервьюируемые независимо от того, как они реагируют на преступления родителей, убеждены в том, что события фашистского времени могут повториться.
Что упустили родители, не могут наверстать дети. Необходимая позитивная идентификация значительно разрушена, из-за холодности и молчания поколения преступников страдают их дети, и обеспечение уверенности часто возможно только с помощью больших усилий.
Личная вина, озабоченность или стыд за родителей проявлялись во всех разговорах очень четко. В отличие от своих собственных детей поколение преступников было бесчестным, молчащим и лживым. Одна женщина поведала мне в интервью: «Если бы моя мать только один-единственный раз сказала мне, что была при все этом и это – ужасная ошибка, и она надеется, что ее дочь извлечет из этого уроки, я могла бы с ней примириться, даже если она была охранником в концлагере».
При общественно-политических противоречиях конфликты с государственными авторитетами или политическими противниками нередко достаточно быстро символически перемещаются в нацистское время. Некоторые сравнивают «зеленых» с нацистами, другие – полицию с гестапо; пытаются таким образом драматизировать ситуацию, соотнося противников с национал-социалистами, а самих себя – с жертвами…
«Старые» немцы не облегчили процесс формирования обновленного сознания «новым» немцам, которые не питают напрасных иллюзий по поводу того, до каких пор они должны натыкаться на кучи дерьма… Остается ждать, удастся ли через эти трудности выйти на верную дорогу.