Обстановочка (сборник)

У канала ночью

Тихо. Глухо. Пусто, пусто…Месяц хлынул в переулок.Стены стали густо-густо.Мертв покой домов-шкатулок.Черепных безглазых впадинЧерных окон – не понять.Холод неба беспощаден,И дневного не узнать.Это дьявольская треба:Стынут волны, хмурясь ввысь, —Стенам мало плена неба,Стены вниз, к воде сползлись.Месяц хлынул в переулок…Смерть берет к губам свирель.За углом, угрюмо-гулок,Чей-то шаг гранит панель.<1910>

Вид из окна

Захватанные копотью и пылью,Туманами, парами и дождем,Громады стен с утра влекут к бессилью,Твердя глазам: мы ничего не ждем…Упитанные голуби в карнизах;Забыв полет, в помете грузно спят.В холодных стеклах, матовых и сизых,Чужие тени холодно сквозят.Колонны труб и скат слинявшей крыши,Мостки для трубочиста, флюгераИ провода в мохнато-пыльной нише.Проходят дни, утра и вечера.Там где-то небо спит аршином выше,А вниз сползает серый люк двора.<1910>

Мертвые минуты

Набухли снега у веранды.Темнеет лиловый откос.Закутав распухшие гланды,К стеклу прижимаю я нос.Шперович – банкир из столицы(И истинно русский еврей) —С брусничною веткой в петлицеНыряет в сугроб у дверей.Его трехобхватная РаяВ сугроб уронила кольцоИ, жирные пальцы ломая,К луне подымает лицо.В душе моей страх и смятенье:Ах, если Шперович найдет! —Двенадцать ножей огорченьяМне медленно в сердце войдет…Плюется… Встает… Слава Богу!Да здравствует правда, ура!Шперович уходит в берлогу,Супруга рыдает в боа.Декабрь 1910Кавантсари. Пансион

Пять минут

«Господин» сидел в гостиной И едва-едваВ круговой беседе чиннойПлел какие-то слова.Вдруг безумный бес протеста В ухо проскользнул:«Слушай, евнух фраз и жеста,Слушай, бедный вечный мул!Пять минут (возьми их с бою!) За десятки летБудь при всех самим собоюОт пробора до штиблет».В сердце ад. Трепещет тело. «Господин» поник…Вдруг рукой оледенелойСбросил узкий воротник!Положил на кресло ногу, Плечи почесалИ внимательно и строгоПосмотрел на стихший зал.Увидал с тоской суровой Рыхлую жену,Обозвал ее коровойИ, как ключ, пошел ко дну…Близорукого соседа Щелкнул пальцем в лобИ прервал его беседуГневным словом: «Остолоп!»Бухнул в чай с полчашки рома, Пососал усы,Фыркнул в нос хозяйке домаИ, вздохнув, достал часы.«Только десять! Ну и скука…» Потянул альбомИ запел, зевнув как щука:«Тили-тили-тили-бом!»Зал очнулся: шепот, крики, Обмороки дам,«Сумасшедший! Пьяный! Дикий!» – «Осторожней, – в морду дам».Но прислуга «господину» Завязала ротИ снесла, измяв как глину,На пролетку у ворот…Двадцать лет провел несчастный Дома, как барбос,И в предсмертный час напрасноЗадавал себе вопрос:«Пять минут я был нормальным За десятки лет —О, за что же так скандальноПоступил со мною свет?!»<1910>

Колумбово яйцо

Дворник, охапку поленьев обрушившис грохотом на́ пол,Шибко и тяжко дыша, пот растирал по лицу.Из мышеловки за дверь вытряхая мышонка длякошек,Груз этих дров квартирант нервной спиной ощутил.«Этот чужой человек с неизвестной фамильейи жизньюМне не отец и не сын – что ж он принес мнедрова?Правда, мороз на дворе, но ведь я о Петрене подумалИ не принес ему дров в дворницкий затхлыйвертеп».Из мышеловки за дверь вытряхая мышонкадля кошек,Смутно искал он в душе старых напетых цитат:«Дворник, мол, создан для дров, а жилец естьобъект для услуги.Взять его в комнату жить? Дать ему галстуки «Речь»?»Вдруг осенило его и, гордынею кроткой сияя,Сунул он в руку Петра новеньких двадцать монет,Тронул ногою дрова, благодарность с достоинствомпринялИ в мышеловку кусок свежего сала вложил.<1911>