Страница 3 из 9
В перегороженной ширмой каморке, что находилась под самой крышей дешевого доходного дома в Малом Палашевском переулке, было тесно. В левой ее части с косой, почти черной от сажи балки свисала бельевая веревка, обрезанная дворницким перочинным ножом. Тело юноши сняли при понятых и положили на узкую пружинную кровать с высокими, немного проржавевшими спинками, застеленную старым коричневым одеялом, после чего дворнику и понятым пришлось уйти, чтобы дать место следователю, сестре покойного, приставу и мне. Бедная девушка тихо плакала, сидя в ногах покойника, потому что табурет занял пристав — придвинувшись к столу, он заполнял протокол опознания. Судя по всему, именно с этого табурета и спрыгнул самоубийца, что, впрочем, совершенно не смущало пристава.
— Ждем врача, но только для проформы, чтобы подписал протокол, — сообщил мне следователь. Он вынул папиросу, но потом, поняв, что даже от нее одной вся комната заполнится дымом, убрал обратно в толстый латунный портсигар.
— А кто врачом? — спросил я.
— Зиновьев. Знаете такого?
— Павел Семенович? Конечно.
Я внимательней посмотрел на покойного. Теперь мне стала понятна некоторая скованность пристава — дельце было из таких, о которых не принято было писать в приличных газетах. Судя по внешности, молодой человек принадлежал к той породе, которая женскому обществу предпочитает мужское — и отнюдь не для спортивных занятий. Длинные волосы рассыпались по серой залатанной подушке. Руки, сложенные на груди, были ухоженными, как у дамы. Он был, безусловно, красив при жизни. Несмотря на вываленный посиневший язык было заметно, что красота эта — иного толка, чем красота мужская.
— Да-да-да, — многозначительно кивнул следователь, заметив, что я гляжу на мертвого юношу. — Вам в голову приходит то же, что и мне?
— Возможно.
— А мы сейчас проверим.
Он подошел к девушке и коснулся ее плеча.
— А ну-ка, милая, ответь мне на несколько вопросов.
Аня беспомощно взглянула на человека в расстегнутом коверкотовом пальто.
— Скажи мне, только честно, твой братец он же был… педерастом, не так ли?
Меня передернуло от его прямолинейности. Я даже сделал шаг вперед, но следователь поднял палец — мол, не мешай.
— Это неправда! — с чувством сказала девушка. — Он был нормальный.
— Ну-ну, — покачал головой следователь. — Теперь уже нет смысла скрывать. Теперь уже все равно.
— Нет!
— Хм… — следователь нахмурился. — Так он тебе ничего про это не говорил?
— Он не такой!
— Сейчас придет врач, и я попрошу его проверить, — пригрозил следователь.
— Нет! Не трогайте его! Пожалуйста.
— Ну вот, — следователь повернулся ко мне и снова вытащил носовой платок. — Что и следовало доказать. В этой среде самоубийства не редкость, — и снова закашлялся. — Извините, простыл. Никак не отпускает. Уже вторую неделю кашляю. Никакие лекарства не помогают. Черт-те что! Жена говорит — покажись врачу, может, чахотка? Не дай бог — на одном лечении разоришься. Так что подожду — может, само пройдет.
— Он не был таким! — Девушка встала и схватилась за металлическую спинку кровати. — Другие его тоже постоянно дразнили. Что же это такое! — крикнула она. — При жизни человека травят, после смерти — тоже! Имейте же хоть немного совести!
Пристав за столом обернулся и вопросительно взглянул на следователя — не надо ли укротить девчонку? Но тот только покачал головой.
— Отчего же у него такие волосы? — спросил он. — Да и руки! Пианист он, что ли?
— Он поэт!
— Поэт? Стишки писал? Где же они?
Девушка метнулась к столу, потеснила пристава и с трудом вырвала на себя рассохшийся ящик, из которого посыпались листки. Несколько из них прилетели прямо к моим галошам. Я нагнулся и поднял их. Листки были исписаны неразборчивым почерком — строфы указывали, что это были действительно стихи. Следователь отобрал их у меня.
— Семенов, приобщи. — Он сунул листки приставу. — Посмотрим, что за стихи.
Девушка с трудом положила ящик на столешницу и снова вернулась к покойнику.
— Юрочка, — пожаловалась она. — Зачем ты меня бросил, Юрочка? Как же я теперь без тебя? Что я маме скажу? Не уберегла тебя.
— А где ваша мама проживает? — спросил следователь.
— В Ярославле.
— А вы, значит, с братцем в Москву приехали?
Девушка кивнула.
— С какой целью?
— Я — работу искать. Он… он хотел заниматься литературой… стать настоящим поэтом, печататься.
Я с жалостью посмотрел на юношу: ведь мне было знакомо это желание — я и сам начинал с публикации стихов в журналах.
— Может, прикрыть его пока? — спросил я следователя.
— Подождем доктора, — отрезал тот.
Впрочем, доктор не заставил себя долго ждать — в коридоре послышался стук шагов и голос Зиновьева, который спрашивал у дворника, где искать нумер с покойным. Потом дверь отворилась, и Павел Семенович вошел со свойственным ему хитрым прищуром глаз. У доктора была черная борода и сверкающая лысина — и обычно он шутил, что с возрастом у него все волосы сползли с макушки к подбородку.
— Ну-с… Где у нас тело? — начал он, но потом увидел Аню и немного смутился. — Прошу прощения, мадемуазель, вы случайно не родственница?
— Сестра это, здравствуйте, Павел Семенович, — подал я голос.
Зиновьев обернулся ко мне.
— Ба! Ба! Владимир Алексеевич! А вы-то тут какими судьбами?
— Случайно.
Доктор погрозил мне пальцем, а потом повернулся к следователю.
— Вася, сестру надо бы того… удалить.
— Одну минуту, доктор, — ответил следователь и позвал пристава: — Семенов! Давай заканчивай.
— Ага! — буркнул пристав, поманил к себе девушку и ткнул пальцем в бумаги. — Вот тут распишись. И тут… И тут.
Как только Аня поставила свою подпись, следователь велел ей выйти в коридор, но далеко не удаляться — если вдруг придется ее снова допросить. А потом он повернулся ко мне:
— Да и вам пора, господин репортер, нечего тут стоять.
— Ах, оставь его, Вася, — заступился за меня доктор Зиновьев. — У Владимира Алексеевича такие связи!.. Такие связи!..
Следователь явно засомневался в своем желании выпроводить меня. Тогда я помог ему укрепиться в этом сомнении, вынув пару визитных карточек из своего портмоне и продемонстрировав их следователю Васе.
— Нехорошо-с… — пробурчал тот. — Оказываете давление-с.
— Я просто тут постою, посмотрю.
— А потом в какой-нибудь газете напише-те-с…
— Нет-нет, не напишу. Это для меня лично. Девушка работает у моей хорошей знакомой. Она-то меня и попросила присмотреть — что тут и как. Только для этого, — заверил я следователя.
Тот, вероятно успокоившись, кивнул.
— А это что? — спросил доктор, возившийся с пуговицами сорочки покойника.
Он двумя пальцами вынул из нагрудного кармана мертвеца бумажку и, не разгибаясь, протянул свернутый вчетверо листок. Я же, пользуясь тем, что оказался ближе, взял листок из его рук и развернул.
— Но-но-но! — прикрикнул следователь и выхватил бумажку из моих рук. — Связи связями, а я попрошу вас не мешать!
Он коротко взглянул на листок, поморщился и передал его приставу, чтобы тот подшил к делу.
Но мне хватило одного взгляда, чтобы запомнить — три нарисованные карандашом рожицы и под ними только одно слово: «Сестры».
В коридоре за дверью послышались тихие рыдания и неразборчивый мужской голос — вероятно, девушка, ждавшая окончания осмотра, снова заплакала, а дворник ее утешал.
Доктор освободил ворот покойника и начал осматривать глубокий след от веревки на его шее. Потом приподнял голову и ощупал череп.
— Ай-яй-яй, — вдруг произнес он тревожно. — А вот это что такое?
— Что? — быстро спросил следователь.
— Одну минуту… одну минуту… Помоги-ка мне его на бок перевернуть.
Вместе со следователем он перевернул юношу на правый бок и, раздвинув волосы, указал на вмятину под макушкой.
— Вот, Вася, смотри. Крови почти нет, потому ты ее и не заметил.