Страница 90 из 122
— Я не офицер. Я служил рядовым во Фракии…
— В каком году?
— Пошел в армию из рекрутов, которых вовремя не призвали.
— А, солдат республики, значит?
— Так точно.
— Э-э-э! Разве тогдашняя служба была военной службой? Так, сыр с маслом, а не служба. Вот когда мы служили в Йемене, в Газе! Вот это было время. Ох-хо-хо!.. Так чего тебе технический директор понадобился? Он поздно лег и не проснется теперь ни за что.
Садовник посмотрел на окно, в котором виднелась служанка.
— Так ведь, Первин? Пойди скажи-ка бею.
Та не пожелала даже ответить.
— Ведь объясняют тебе, что нужно его разбудить. Сходи разбуди! — Потом, повернувшись к Муртазе, садовник сказал: — Такая упрямая, плутовка. Дрянь, а не девка. Сладу с ней никакого, брат… Пойди разбуди!
Вместо ответа служанка захлопнула окно и исчезла. Около ворот остались Муртаза и садовник.
— Видал!.. Во как! Да, такие теперь времена настали, — проворчал садовник и, понизив голос, добавил: — Сам директор девку испортил, вот она и позволяет себе.
Муртаза снова нажал кнопку звонка.
Рассерженный директор вскочил с постели и распахнул окно:
— Кто там? Что случилось? Что за звонки в такое позднее время?
— Это я, мой директор! — подал голос Муртаза. — Свидетельствую свое почтение и глубокое уважение.
— Чего нужно?
— Мне, слава аллаху, ничего не надо! На фабрике произошло воровство, и я пришел, чтоб доложить вам лично.
— Какое еще воровство?
— Ткань украли.
— Ткань? Как украли?
— Вытащили через водосточную трубу, из крахмального, мой директор…
— Ну и что потом?
— Потом я погнался за ними, задержал вместе с тканью…
— В участок сообщил?
— Так точно, мой директор! Сдал собственноручно вместе с тканью.
— Ну и ладно… Что же ты в такой поздний час, до утра не мог подождать?
Муртаза собрался сообщить еще о своих дочерях, заснувших на работе, но технический директор захлопнул окно.
— Значит, ты задержал вора? — спросил садовник.
— Конечно.
— Сам, один?
— А зачем мне еще кто-то?
— Ну, молодец!
— Я кончил курсы, суровую науку превзошел.
— Значит, ты кончил лицей-милицей? Ишь ты. А не боялся, что они по тебе вдарят?
— А чего бояться?
— Ну, вдруг ненароком и кокнут?
— При несении службы не следует бояться опасностей. На то она и служба!
— Ишь каков молодец! Там на фабрике земляк есть у меня. Нухом звать. Может, слыхал?
— Знать-то я его знаю, да он вот не знает, что такое служба!
— Это верно… И Азгына знаешь?
— И его знаю… Ну ладно, счастливо оставаться, — сказал Муртаза и отправился в обратную дорогу.
Только около трех пополудни Муртаза вышел из суда, где рассматриваются дела о мелких правонарушениях лиц, задержанных на месте преступления. За быстроту, с которой выносились там приговоры, эти суды в народе прозвали «Пшик-пшик и готово!» Муртаза давал показания по делу о воровстве ткани с фабрики.
Надзиратель уже почти сутки был на ногах, не присел, не прилег и теперь, после ночной погони за ворами, бегания на дачу к техническому директору, в участок и в суд, еле держался на ногах. Тело его ныло, глаза, красные от бессонницы, болели, он зевал, потягивался, хрустя суставами, и снова зевал.
«Куда идти, домой или на фабрику?» Муртаза остановился, мучительно соображая. Пойти домой, повалиться на постель — все равно больше двух часов не поспишь, в шесть снова заступать — смена. Если же не спавши явиться на работу, выйдет полтора суток без сна! — разве такое выдержишь? Но служба есть служба…
И тут Муртаза вдруг вспомнил про Нуха, и усталость как рукой сняло. Контролер, поди, уже успел побывать у директора и доложить, что дочери Муртазы спали на работе около станка?! Нет, надо сперва повидаться с директором, а потом уж домой идти. И Муртаза заспешил на фабрику, забыв про усталость, про суточное бдение и новую бессонную ночь — все это он словно откинул одним движением руки…
Директор в своем кабинете просматривал рапорты ткацкого цеха. Увидев перед собой Муртазу, он отложил ручку и сказал:
— Входи, Муртаза-эфенди, входи. Что нового?
— Здравия желаю, мой директор! — ответствовал Муртаза и, прикрыв ладонью рот, смущенно кашлянул.
— Что ты сделал с вором?
— Сдал в участок. Дело передали в суд. Ну, я там дал нужные показания…
— А других поймали?
— Так точно, мой директор.
— Прекрасно! Ну а как тебе стало известно о краже?
Муртаза таращил глаза, чтобы они не закрывались, и, запинаясь, проговорил:
— Вышел я, значит, за фабричные ворота, потому как собрался там народ…
Он остановился, мучительно соображая, почему за воротами мог собраться народ…
— Так, Муртаза-эфенди, — произнес директор, — вышел ты, стало быть, за фабричные ворота, и там собрался народ… Что же дальше было?
— Прежде всего, мой директор, я страшно виноват, очень провинился…
— В чем?
— Разве Нух не докладывал?
— Не-е-ет!
— Значит, не выполнил он своих прямых служебных обязанностей.
— О чем ты говоришь? Ничего не понимаю.
— Я никак не могу считаться хорошим отцом! — выпалил Муртаза и придвинулся к столу, в упор глядя директору в глаза. — Потому как, был бы я хорошим отцом, научил бы детей своих понимать, что значит строгая дисциплина…
Технический директор недоуменно смотрел на Муртазу.
— Они бы знали у меня, что служба превыше всего, и не спали бы во время работы! Значит, Нух не докладывал?
— Да нет, я же сказал.
— Он обязан был доложить! Все потому, что он сам не знает, что значит служба. Думает, что служба — это орехи грызть, хлеб с сыром трескать…
— Постой, расскажи толком, что случилось.
— У меня две дочери, мой директор, работают здесь, на фабрике, в очистительном… Я находился в комнате военнообязанных, чистил обмундирование, когда заявился неожиданно Нух и сказал, что дочери мои спят на работе, прямо за машинами…
— Эту форму, Муртаза, нельзя носить повседневно, — перебив надзирателя, строго сказал директор, обративший вдруг внимание на то, что Муртаза одет в форму командира отряда допризывников. — Ее положено надевать только по праздникам, в крайнем случае во время занятий. А ты ее таскаешь каждый божий день.
— Так точно, мой директор! Есть не одевать в обычные дни! Будет в точности все исполнено!
— Ну, так что дальше?
— Дальше, мой директор, как получил я такое известие, что дочери мои спят на работе, так будто рассудка лишился. От гнева даже зубами заскрежетал. Прибежал в очистительный, гляжу: точно, спят дочери за станком, и тут помрачилось сознание, не помню, что потом со мною было… Если бы люди не удержали меня, душу из них, паршивок, своими руками бы вытряс…
Муртаза стоял, и взгляд его побагровевших, налившихся кровью глаз был устремлен на директора.
— Ну ладно, — не выдержал директор молчания, — что же ты хочешь?
— Чтобы вы наказали!
— Наказал? Кого наказал? Тебя?
— Так точно, мой начальник, и меня, и моих дочерей, и Нуха.
— А Нуха за что?
— Как за что, мой директор? На фабрике чрезвычайное происшествие, а он даже не изволит доложить господину техническому директору.
— Ну ладно, а тебя за что?
— Я тоже заслуживаю наказания, потому что не являюсь образцовым отцом, каким должен быть человек, окончивший курсы и получивший строгую науку от старших.
— Я доволен тобой, — улыбнулся директор. — Хочу, чтоб все мои рабочие, все мастера, все служащие были бы такими, как ты!
— Не могут они быть такими, мой директор! Потому как не прошли курсов, не приучены к железной дисциплине, не знают, что есть порядок и служба!
— Правильно, Муртаза-эфенди! На этот раз я всем вам прощаю…
— Не могу никак с этим я согласиться! — Муртаза покачал головой.
— Но почему же?
— Не могу согласиться, мой директор, ибо этим вы нарушаете установленный порядок!