Страница 47 из 73
Шум борьбы, вопли. Я бросил взгляд и матерно выругался. В прыжке оказался рядом с Владом, который сцепился с рослым светловолосым парнем в чёрной форме.
– Верстовский, выруби копа. Быстро! – прозвучала в наушнике команда помощника режиссёра шоу, Разумовского.
Я выхватил из-за пояса револьвер и рукояткой приложил противника по затылку. Сбросив обмякшее тело, Влад вскочил. Пробормотав слова благодарности, ринулся на помощь остальным. Через миг я присоединился к нему, с какой-то удивительной радостной силой пиная и расшвыривая тех несчастных, кого определили мне в противники.
Когда шум борьбы стих, я осмотрел поле битвы.
– Не ранен? – спросил Влад в соответствии со сценарием.
Конечно, ранить меня не могли, но мой старомодный пиджак лишился рукава, был запачкан красной краской и грязью, словно я побывал в реальной потасовке. Саднило плечо, которое не прошло с тех пор, как на меня упал балласт из операторского крана.
– Нет, все в порядке! Здорово мы разделались с ними?! – воскликнул я, пиная неподвижно лежащие тела.
Я спустился вниз, к остальным, все радостно галдели, обсуждая драку, каждый старался припомнить самые яркие моменты. Слушались восклицания: «А я его вот так, по роже!», «Он туда-сюда, а по яйцам вдарил и привет!»
– А где Джеймс? – спросил Влад, оглядываясь.
Все мгновенно приутихли. Я обвёл глазами ярусы балконов, взлетел по лестнице, прошёлся по второму этажу, зашёл на третий и вдруг услышал тихий, еле различимый стон. В углу сидел худощавый темноволосый парень, с бледным, искажённым гримасой боли лицом. Ринат Варламов, играющий Джеймса. Тяжело дыша, он прижимал руку к левому боку. С силой я отвёл его ладонь и увидел дыру с обгоревшими рваными краями. Ринат глухо закашлялся, из раны выплеснулась красная жидкость. Я быстро распахнул его рубашку, и волосы зашевелились на затылке – это был не след от взорвавшейся «закладки», а настоящая огнестрельная рана. Сзади послышались тихие шаги.
Пробуравив меня холодным злым взглядом, Влад бросил аптечку.
– Перевяжи его. Быстро. Сейчас оттащим к себе. Чего смотришь? Не в первый раз.
Я вытащил тампон, бинты, сделал перевязку, стараясь унять предательскую дрожь в пальцах.
– Верстовский, хватит нюни распускать. Ты мужик, или тряпка? – прогремел в наушнике сердитый возглас Разумовского. – В комнате номер двести два второго этажа лежит плед.
– Алекс, я поищу что-нибудь, куда уложить можно его, – пробормотал я, вставая.
Влад мрачно кивнул, присев рядом со смертельно бледным Ринатом, который уже не стонал, а шептал что-то посиневшими губами, откинув голову назад. Через пять минут я вернулся с пледом, мы уложили Рината и потащили к себе. Оглядывая ребят, я вдруг поймал себя на мысли, кроме меня никто не удивился ранению Рината. Все, по-прежнему, жизнерадостно обменивались впечатлениями об удачно проведённой операции. Значит, они все давно знали! И только я, слепой дурак, даже не догадывался!
Мы вернулись тем же путём извилистыми коридорами, оказались на своём уровне. Влад приказал аккуратно внести раненого в одну из комнат апартаментов, и оставить. Проходя мимо меня, тихо предупредил:
– Его сейчас заберут. Не волнуйся. Вопросов не задавай.
Когда парни разошлись, мы вернулись в бар, Влад выставил пару бутылок вина, разлил и беспечно сказал:
– Выпьем за освобождение! Крис, ты молодец! Здорово нам помог.
Я повертел бокал с вином в руках, пытаясь унять кипевшую в душе ярость. Так и хотелось расколотить бокал об пол в мелкие брызги и заорать: «Да что творится, черт возьми?!»
– Верстовский, через десять минут выходи из кадра, – раздался жёсткий приказ.
– Как поживает Лайла? – выпив залпом вина, спросил я.
– Интересуется, почему ты к ней не заходишь, – ответил Влад. – Хотела чем-то тебя порадовать.
– Ладно, пойду, позвоню ей, – я встал с табурета. – Бывай.
Свернул к двери в служебное помещение и оказался в аппаратной.
– Верстовский, что ты строишь из себя? – хмуро пробурчал Разумовский, не сводя с меня взгляда круглых глаз, смахивающих на совиные. – Расклеился, сопли распустил. Чуть сцену не сорвал. Чтобы больше такого не было!
Я промолчал, стараясь удержать в памяти все детали этого мерзкого шоу, ничего не забыть.
– Ты слышишь меня, Верстовский? Вижу, тебя выпускать было нельзя. Весь день квасил? Ещё раз увижу в таком состоянии, отделаешься не только штрафом, а вылетишь совсем, – мрачно пообещал он.
В отвратительном настроении я вернулся в костюмерную, стянул разодранный пиджак. Теперь-то я хорошо знал, бурые пятна на нем вовсе не краска, а настоящая кровь. Устало сгорбившись на скамейке, задумался.
– Олег, я ищу тебя, – в двери стоял запыхавшийся Лифшиц. – Быстро переодевайся, сейчас будем снимать сцену с Миланой и Мельгуновым.
– Юра, иди в жопу. Я устал, понимаешь? Очень устал. Зверски.
Лифшиц вышел и через пару минут вернулся, поставив около меня пластиковый стаканчик с кофе.
– Выпей и пошли. Не расклеивайся, Олег. Все в порядке, – дружелюбно произнёс он, и заискивающе добавил: – Ты очень нужен.
Он привёл меня в павильон – внушающую трепет шикарным интерьером гостиную, две стены которой заполняли стеллажи красного резного дерева с книгами. На дворцовом паркете располагалось несколько старинных кресел «бержер», низкий диван, обитый полосатым шёлком, на журнальном столике расправил бронзовые крылья гордый орёл. Особенно привлекал внимание облицованный тёмным гранитом камин, над которым висел живописный портрет надменного вельможи в ярко-красном камзоле. Между широких окон, задрапированных тяжёлыми бархатными портьерами с золотыми шнурами, висело несколько картин в массивных позолоченных рамах.
Когда увидел Милану рядом с главрежем, на душе сразу полегчало, хотя её иссиня-чёрные сильно завитые волосы ещё сильнее подчёркивали бледность и лихорадочный блеск глаз. А из-под длинных рукавов блузки виднелись туго перебинтованные запястья, так ярко напомнившие, что я мог потерять её навсегда.
– Олег, присоединяйся! – радостно воскликнула она.
Осторожно поцеловав ей руку, я присел на диван. Верхоланцев оторвался от сценария и проворчал:
– Где этот мудак хренов? Сколько мы будем ещё ждать? Твою мать! Ладно, давайте по ролям быстро пробежимся.
– Дмитрий Сергеевич, дорогой, неужели без меня начали? – послышался манерный голос.
Лицо главрежа перекосила страдальческая гримаса:
– Садись, Игорь Евгеньевич, будем сцену разбирать.
– Зачем? Я и так наизусть знаю, и сыграть могу прямо сейчас! Ко мне пришло вдохновение! – воскликнул Мельгунов, взмахнув руками, как крыльями, словно пытался взлететь. – Готов отыграть таких сцен за все пропущенные дни. Наверстать упущенное, как говорится.
– Не все такие гениальные, как ты, – пробурчал главреж. – Можешь посидеть?
– Охотно! – воскликнул Мельгунов, и вспорхнул на стул, угодливо подставленный одним из его охранников.
Верхоланцев, не обращая внимания на эскапады Мельгунова, начал объяснять нам с Миланой сцену:
– Олег, главное, ты должен внутри кипеть от возмущения, но на лице лишь отголоски. Этот человек отнял у тебя женщину, которую ты любишь больше жизни, но внутреннее благородство не позволяет тебе убить его. Но затем происходит взрыв, накал доходит до предела, выхватываешь револьвер и стреляешь. Милана, в последнюю секунду встаёшь между ними. Понятно?
Я кивнул, краем глаза заметив, как Мельгунов зевнул, прикрывая ладошкой рот. Вытащив из кармана изящную пилочку, стал обрабатывать себе ногти. Как же мне хотелось пристрелить его прямо сейчас, не дожидаясь начала съёмки.
Мы разыграли в лицах, Верхоланцев поправлял меня, но сильно не придирался. Мельгунов, закончив маникюр, достал из кармана зеркальце и стал внимательно рассматривать собственную холёную физиономию, что-то напевая под нос.
– Ладно, теперь начнём репетицию в павильоне, – сказал Верхоланцев, наконец. – Игорь Евгеньевич, ты будешь подыгрывать или как?