Страница 20 из 51
Ладонщиков отпустил руку Жанны. Жанна оставила ему платок и сказала, ни к кому не обращаясь:
— Ну где же Клинцов? Где Селлвуд? Почему Они не возвращаются? Я пойду за ними.
— Нет! — решительно остановил ее Холланд. И все поняли, что на время отсутствия Селлвуда и Клинцова Холланд взял на себя бремя власти.
— Но, мистер Холланд…
— Нет! — повторил он. — Селлвуд и Клинцов — мужчины. Я надеюсь, что они приняли правильное решение. И то, что мы все здесь, — ими учтено.
— А ведь ни в чем нет смысла, — сказал Сенфорд. — Ни в том, что мы делаем, ни в том, что мы не делаем. Все лишено смысла. Нас привели к жертвеннику, и мы стоим у ямы, куда будет сброшен наш пепел. Перед этой ямой, господа, все бессмысленно!
Сенфорд! — сурово проговорил Холланд, — еще одно такое высказывание — и я заткну вам рот кляпом.
По какому праву? — закричал взбешенно Сенфорд. — Вы — кто? Генерал? Маршал? Он говорит: мы солдаты! Мы — никто! Ничего нет, что объединяло бы нас. Есть только то, что нас разъединило, — смерть!
— Сенфорд! Я вас предупредил!
— Плевать мне на ваше предупреждение! Вы тут толкуете: рай, ад, Христос, Магомет. Все это бред исчезнувшей цивилизации. Ничего нет! Есть я и эта яма! Вот все, что я могу еще принять в расчет!
— И что же вы предлагаете, Сенфорд? — спросил Холланд.
— Оставить друг друга в покое: не командовать, не судить, не советовать ни от имени бога, ни от имени человечества. Нет никаких инстанций, господа. Ни высших, ни низших. Все наши взаимные обязательства исчезли. Теперь каждый из нас вправе сам избирать себе принцип поведения: можно молчать, погружаясь в ледяной холод ужаса; можно болтать, как я, заглушая в себе страх; можно кинуться вниз головой в эту яму на острые камни; можно уйти в пустыню и сгореть в невидимых лучах; можно остаться с теми, кто, обманываясь ложными надеждами, обрекает себя на мучительную медленную смерть. Выбор, конечно, мал. Но и рабами чужой воли быть довольно! Мы, наконец, свободны, господа!
— В таком случае мы свободны, Сенфорд, не слушать вашей болтовни, — сказал Холланд. — Хотя не противоречило бы объявленной вами свободе и то, если бы я заткнул вам рот: теша себя, по вашему выражению, ложными надеждами, я не хочу, чтоб их разрушал какой-то спятивший паникер. Это о вас, Сенфорд! Да, да! Это о вас!
— Я хочу поддержать мистера Сенфорда, — вдруг заявил Ладонщиков. — Он прав. Дайте мне немного пищи и воды — и я уйду. Пища и вода мне нужны не для того… Просто я хочу дойти до края темноты. А тут я взбешусь. Боюсь убить кого-нибудь. Да, руки так и чешутся…
— Вот вам плоды ваших разглагольствований, Сенфорд, — сказал Холланд. — Но вы-то избрали для себя самый безопасный путь к смерти, простите невольный каламбур: вы будете только болтать, подавляя в себе страх, — и это все. А там, глядишь, все обойдется: полученная вами доза облучения окажется на самом деле, как мы и утверждаем, безопасной для вашей драгоценной жизни, обнаружится, что катастрофа локальна, нас найдут и вам уже не нужно будет больше болтать, подавляя в себе страхи, потому что все страхи окажутся позади. Найдите в себе мужество, Сенфорд, и изберите для себя другой путь: бросьтесь, скажем, в яму на камни, отправьтесь со студентом в пустыню. Или, наконец, замолчите и избавьте наши нервы от не нужной трепки. Вот и Магомет, оказывается, говорил, что надо любить, почитать и поддерживать друг друга. Но вы, наверное, плюете и на Магомета?
— Конечно!
И вы разрешите мне сообщить об этому Омару и Саиду? Сенфорд нервно хмыкнул.
— Но ведь они зарежут меня, — сказал он.
— Разумеется, зарежут. Я же лишь требую прекратить болтовню. Выбирайте.
Селлвуд прислонился спиной к стене, вытер ладонью испарину со лба.
— Давайте погасим фонарики, — предложил он Клинцову. — Будем экономить батарейки.
Они погасили фонарики.
— Я, действительно, мог оставить вас без оружия, — продолжал Селлвуд. — И тогда ч у ж о й стал бы вашим властелином. Этот убийца.
— Поэтому, — предложил Клинцов, — либо вы вернетесь, Майкл, либо я пойду с вами.
— Ты пойдешь со мной, — сказал Селлвуд и спросил: — Кстати, Степан, почему ты стал обращаться ко мне на «вы»?
— Да? — удивился Клинцов. — Я не заметил. Хотя, постой, постой: это же ты, Майкл, первый спросил меня, когда я догнал тебя здесь: «Зачем вы?» Или тебе показалось, что я не один?
— Не один? Возможно. Не помню. О себе же я думаю, что я теперь действительно не один. С той поры, как безносая рядом — вот такое у меня чувство. Я подумал было, что и ты воспринимаешь меня таким образом… Нет?
— Нет, Майкл. А почему — рядом? Ты о чем, Майкл?
— О чем? — Селлвуд замолчал, подыскивая нужные слова: ему не хотелось, чтобы Клинцов подумал, будто он, Селлвуд, напуган. Он пережил уже этот момент — момент страха, который накатил на него, когда он понял, что его шансы на жизнь равны нулю. Это произошло еще до того, как состоялся разговор с Глебовым, у склепа Денизы. Там он впервые подумал, что они поторопились замуровать склеп, что скоро и ему — туда. Болезнь в себе он ощутил вдруг, каждой клеткой, как зуд, как звон, как пульсирующее оцепенение, как прохождение, продавливание через мельчайшую упругую сеть. Он дробился. И обезумевший на мгновение мозг не мог собрать все это в ощущение, в слово. Его неотвратимо потянуло туда, и он чуть не закричал от страха. Впрочем, крик уже был, но еще внутренний крик. Он уже раздирал его, он рвался наружу. И не вырвался: мысль о том, что Дениза испугается этого крика, заставила Селлвуда схватить себя за горло и остановиться. Потом он плакал и думал, что так и надо, так — хорошо; он останется с Денизой.
— Ты почему молчишь, Майкл? — спросил Клинцов.
— Не знаю, как сказать, — признался Селлвуд. — Точнее, не хочется говорить. Но мы одни. Другой такой случай может не представиться. Если я промолчу, ты чего-то не поймешь. Хотя должен все понять. И поэтому я должен тебе сказать. Не ахти что, разумеется, но все же… Видишь ли, один философ — я пытался вспомнить его имя и не вспомнил, — так вот этот философ сказал: все знают всё. То есть все люди вместе знают всё, что можно знать. Если извлечь знания из мозга всех людей, то это будет вся наука, вся история, все надежды, все желания. Но каждый из нас знает не все — это закон. Это естественно, так устроен мир. Тот факт, что кто-то знает больше, а кто-то меньше — также не подлежит никакому осуждению. Но тот, кто знает больше — естественно лидер. И вот я, наконец, добрался до главной мысли: ты должен остаться лидером и поэтому должен знать больше, чем каждый из членов нашей экспедиции и даже больше, чем все они. По этой причине к твоим знаниям я хочу присоединить мои.
— Зачем же так длинно, Майкл? Я и так выслушал бы тебя с охотой, — сказал Клинцов.
— Не думаю. То, что я скажу, невозможно выслушать с охотой. Речь, в сущности, вот о чем: у меня острая лучевая болезнь, как определили мы, я и Глебов. Это не подлежит никакому сомнению. А из этого вытекает следующее: либо все получили достаточно высокую дозу облучения, либо только те, кто дольше других находились снаружи, либо я один, потому что работал без противогаза и надышался радиоактивной пылью. Теперь рассмотрим все в обратном порядке. Я получил изрядную дозу вне всякого сомнения. Со мной все ясно. Далее: если дозиметр наших студентов зашкалило, то наверняка изрядную дозу получили и те, что работали с нами снаружи. И ты, значит. Теперь о тех, кого мы сразу отправили в штольню. Они, если судить по времени, не успели набрать смертельную дозу. Правда, доза была больше критической — ведь дозиметр зашкалило. Но насколько больше? Этого мы не знаем. Надеюсь, ты понимаешь, что верить мне и студенту Кузьмину, будто дозиметр был неисправен, не стоит. И вот реальная ситуация: половина экспедиции обречена, у другой, кажется, есть шанс на выживание. Но мы, по-моему, были готовы к этому в самом начале, когда разделились на две группы.
— Да, Майкл, — сказал Клинцов. — Это так.