Страница 19 из 21
И, конечно же, главную роль в предстоящем обряде Флютрю отводил не живым карликам и не ошмёткам тел. Условием, обеспечившим саму возможность задуманного, стала «призрачная шкатулка» с подлинной тенью Чичеро, которая нашлась в том же огромном мешке, что и все конско-человеческие расчленённые останки.
Совершая последний обряд, главный некромант Отшибины чувствовал себя подлинным подателем Жизни и Смерти, способным на небывалое. Силой единственно своего стремления превращать живое в мёртвое, а мёртвое в живое. Такая способность возносила его на ту высоту, о которой он мечтал в годы ученичества у мудрого Гру (и ради которой некогда — ещё заживо — избрал стезю некромантии).
Правда, и возносясь к вершинам своего ремесла, Флютрю не чувствовал себя безупречным. Ему пришлось использовать в посторонних целях столь интимную субстанцию, как тень Чичеро. Перед самым обрядом он извлёк «призрачную шкатулку» с тенью из рукава своей мантии и прошептал: «Прости, посланник. Тебе всё равно уже никогда не быть собой подлинным, послужи же на благо Отшибины!».
На всякий случай хитроумный Флютрю шептал эти слова на тайном наречии некромантов — чтобы для присутствующих карликов они выглядели как часть обряда. Правда, и сам Чичеро, к тени которого были обращены слова, этого наречия никогда не знал, но ведь не ради него же они были сказаны! Флютрю ими успокаивал исключительно собственную совесть.
Сейчас он вторично вводил в посмертие человека по имени Чичеро из Кройдона. Правда, теперь этим именем будет наречён иной человек (вернее, иное, более сложное существо), но — и не вполне иной (не вполне иное).
В тот раз Флютрю выполнял волю своего учителя Гру, ныне заказчик обряда — вождь Отшибины. Тогда пришлось поднимать недавно бальзамированное тело юного Чичеро, теперь материал для посмертия разительно поменялся. И Чичеро был не посланником, а простым человеческим воином. И если прежде выбирал Смерть сам Чичеро, то сейчас о добровольности его участия в обряде судить не приходится.
Многое, изменилось. Неизменно лишь главное условие — всё та же самая тень, заключённая в запечатанную шкатулку.
А ещё прежним остался мастер, совершающий обряд, что его не вполне, но — оправдывает. К преображению в мёртвого посланника Чичеро троих живых карликов и кучи конских и людских частей тела вновь приложил руку он, Флютрю. И, как истинный Отец-во-Смерти, он может властно сказать: я тебя породил к великой Смерти один раз, я же тебя в неё вобью и вторично.
И вот (надо же!) преображение произошло. Все присутствующие — вождь, телохранители, сам Флютрю — аж вздрогнули! Всадник, в котором, поддаваясь ужимкам троих разведчиков, они уже давно как бы признавали посланника Чичеро, у них на глазах действительно превратился в Чичеро. С его лицом, манерами, голосом, с его особенной посадкой в седле.
И сразу стало ясно, что прежний всадник Чичеро (творимый карликами до финального вмешательства Флютрю) был уж точно совсем не Чичеро; он походил он на себя ничуть не больше, чем бывает похожа сделанная на потеху толпе грубая любительская пародия подвыпивших недоброжелателей.
— Ну, порадовали, актёришки! — похлопал вождь ладонями, как только опомнился.
Флютрю не стал объяснять, что актёрство карликов — теперь не просто мастерство. Каждый из них, незаметно для себя, получил невидимую прочную связь с подлинной тенью Чичеро. Тень заключена в «призрачной шкатулке», которую они повезут в кармане плаща, тогда как тень Чичеро поведёт их…
Заметили ли что-то карлики, в движениях которых появилась дивная слаженность, ведомая верным контуром изображаемого предмета? Вряд ли, усомнился некромант. Скорее, им всё ещё кажется, будто они остались сами собой — со своей культурой, желаниями, долгом. И всё обстоит почти так, как им кажется: они будут сами собой — но лишь до того момента, как им придётся сложиться в фигуру Чичеро. И вновь станут собой — но лишь с того момента, как им удастся выбраться из-под плаща посланника.
Вот Чичеро — тот никогда уже собой не будет. Он будет возрождаться — но в «карличьем» обличье, и лишь в те моменты, когда Лимн, Зунг и дальний родственник вождя соизволят им стать. И он перестанет возрождаться, когда прикрывшиеся его именем разведчики завершат выполнение своей тайной миссии.
Глава 8. Послушная воля к восстанию
Пропадая целыми днями в центральных помещениях Глиняного дворца, Флютрю редко наведывался в свою башню и с болью (даже с некоторой жутью) смотрел на то, что происходит с поднятым им трупом Штонга. Труп, понятное дело, гнил, и появление в нём хозяина не сильно могло затормозить запущенные уже процессы.
Будучи мертвецом, Флютрю почти не воспринимал запаха, но знал, что для живого человека смрад, царивший в его башне в эти дни — почти запределен. И если бы родня Штонга — после того памятного случая, когда она всей толпой пришла к некроманту просить посмертия для героя, — хоть раз ещё об этом герое вспомнила, её ждал бы неприятный сюрприз. Но родня удовлетворилась видимостью успеха, само же общение с поднятым телом — не настолько её привлекало. Так уж случилось, что Штонг теперь обитал в башне у Флютрю: идти ему в родном Дыбре было некуда.
Пытаясь приостановить разложение тканей, некромант ежедневно сбрызгивал тело Штонга специальными (не самыми дорогими) бальзамами, но достигал этим не многого. Дорогие бальзамы тут бы тоже не помогли. Сама суть Штонга, насколько она сидела ещё в этом теле, распадалась тоже.
Уже в день подъёма тела у новоявленного Штонга проявились два его преобладающих душевных состояния — дурашливо-весёлое и глубоко-печальное. Другие состояния сразу выпали, остались забытыми в живом периоде существования. Теперь же дробились и пропадали те два, которые будто бы сохранились в скудном трупном посмертии. Убеждая себя, что получает бесценный опыт своего ремесла, Флютрю вместо отдыха и сна беседовал со Штонгом. Эти несколько натянутые диалоги позволяли вести учёт ежедневным потерям героя.
Весёлые переживания Штонга всё более уступали место печальным, а то жонглирование собственной головой, к которому он пристрастился, всё чаще сопровождалось нанесением этой голове умышленного ущерба. Раздражение, которое вызывала у Штонга собственная голова, легко понять, ведь эту неудобную в переноске часть тела ему приходилось таскать в руках, то и дело где-то её забывая и вновь возвращаясь за ней.
Состояние тела и души Штонга сейчас могло бы обрадовать разве что вождя Великого народа Отшибины, но и он, полностью уйдя в свои разведывательные планы, поднятым героем больше не интересовался. Чему Врод Занз-Ундикравн уделял внимание, так это настроениям в своей столице, которые были решительно не в его пользу.
Превращение троих карликов в посланника Чичеро, почти неотличимого от оригинала, вождя окрылило. Теперь он часто уединялся со своими советниками, чтобы уточнить задания для Лимна, Зунга и Дулдокравна. Флютрю догадывался, о чём идёт речь за закрытыми дверями совета старейшин. Конечно же, об увеличении территории Великой Отшибины за счёт местностей, до сих пор населённых людьми.
Зачем вождю направлять разведчиков в город Цанц, Флютрю понимал тоже. В наследственном имени Врода Занз-Ундикравна «Занз» на языке карликов означало не что иное, как «Цанц». Уже не одно поколение предков вождя мечтало воцариться в Цанце. Новоявленному Чичеро предстояло послужить этой честолюбивой идее.
Правда, Управитель Цанцкого воеводства Умбриэль Цилиндрон — тоже властитель далеко не робкого десятка. Вряд ли он пропустит на своё место честолюбивого карлика из тщеславной Отшибины.
Когда совет под председательством вождя пришёл к какому-то единодушному мнению, на его заседание пригласили Лимна, Зунга и Дулдокравна. Наверняка — за получением окончательных указаний, чтобы немедленно трогаться в путь (время не ждало). В чём эти указания состоят, Флютрю мог только догадываться, ибо вместе с охраной остался перед закрытой дверью в зал совета. Его, мертвеца, не принадлежащего к Великому народу, Занз-Ундикравн избегал посвещать во многие подробности.